Alexey Kozyr

thaw in the antarctic

В сознании российского человека, да во многом, наверное, и постсоветско- го вообще, внешнее имеет тенденцию превалировать над внутренним. И объяс- няется данное обстоятельство не в последнюю очередь тем, что внешнее — это не только нечто вне знакомых культурных, социальных и административных гра- ниц, но зачастую и родные просторы, ведь, с одной стороны, они управляются ка- кой-то посторонней, свалившейся неведомо откуда властью, для которой самым привычным языком является язык силы, а с другой — слабо изведаны, освоены, заселены и даже их заселение отмечено зачастую характером непостоянства. Об этом, кстати, напоминают известные фотографические серии уже упоминав- шегося Сергея Шестакова, в которых соратник Козыря и Пономарёва по украин- скому павильону запечатлевает заброшенные или исчезающие города, создавая выразительный контраст между распахнутостью обезлюдившей среды и мелки- ми в своей пронзительной заброшенности деталями домашнего быта. По восточно-европейским равнинам дуют сильные сквозняки. Отсюда склон- ность русских скорее к утопиям, нежели гетеротопиям — не к другим местам, а другим мирам. Если гетеротопия — это интерьер, замкнутое и более–менее селективное пространство, то утопия подразумевает использование панорамной оптики, широкого опредмечивающего взгляда, взгляда с птичьего полёта, бельве- дера, холма. Другое отличие — гетеротопия тяготеет к автономии, утопия же вос- принимается всегда в возвратной перспективе, её картины обращены не столько к непосредственным соседям, сколько к соседям по культурному пространству. Капитальность, с которой готовятся к своему походу Козырь и Пономарёв, а также их равнодушие к различным стереотипам, которые они заимствуют по мере практической необходимости, только подтверждает это. Другой мир он на то и другой, чтобы вещи в нём перепрочитывались в своеобразной оптике. Музей как собор. Для западного человека — банальность. Для постсоветского — в худшем случае чудовищная ересь, в лучшем — напоминание о том, что на его огромном субконтиненте так и не возникло ни одного полноценного музея совре- менного искусства. Эстетика регулярных, расчерченных сеткой призматических форм, кубов. Для европейца — прискучивший мэйнстрим, «бутиковое цистерци- анство» (Деян Суджик), «сектантский минимализм» (Жак Херцог). Для постсовет- ского — возможно, эхо эпохи оттепели, когда мощный освоенческий порыв вы- лился и в покорение космоса, и в становление индустриального домостроения, когда на короткое время любой строительный эксперимент приобретал характер общезначимости, а архитектура стала не средством массового гипноза, а инстру- ментом решения социальных проблем. И это была лапидарная, скромная при-

290