II
В маленькой операционной было светло, как днем. Комната походила на образцовую
бойню. На полу стояли ведра с ватой, пропитанной кровью, вокруг были разбросаны бинты и
тампоны, багрово-красный цвет торжественно и громогласно бросал вызов безмолвной белизне.
Вебер сидел в предоперационной за лакированным стальным столиком и что-то записывал;
сестра кипятила инструменты; вода клокотала, электрический свет, казалось, шипел, и лишь
тело, лежавшее на столе, было ко всему безучастным – его уже ничто не трогало.
Равик принялся мыть руки жидким мылом. Он мыл их с каким-то угрюмым остервенением,
будто хотел содрать с них кожу.
– Дерьмо! – пробормотал он. – Гнусное, проклятое дерьмо!
Операционная сестра с отвращением посмотрела на него. Вебер поднял голову.
– Спокойно, Эжени! Все хирурги ругаются. Особенно если что-нибудь не так. Вам пора бы
к этому привыкнуть.
Сестра бросила инструменты в кипящую воду.
– Профессор Перье никогда не ругался, – оскорбленно заявила она. – И тем не менее спас
многих людей.
– Профессор Перье был специалистом по мозговым операциям. Тончайшая, виртуозная
техника, Эжени. А мы потрошим животы. Совсем другое дело. – Вебер захлопнул тетрадь с
записями и встал. – Вы хорошо поработали, Равик. Но что Поделаешь, коли до тебя орудовал
коновал?
– Все-таки… иногда можно кое-что сделать. Равик вытер руки и закурил сигарету. Сестра с
молчаливым неодобрением распахнула окно.
– Браво, Эжени, – похвалил ее Вебер. – Вы всегда действуете согласно инструкциям.
– У меня есть определенные обязанности. Я не желаю взлететь на воздух. Здесь спирт и
эфир.
– Это прекрасно, Эжени. И успокоительно.
– А некоторые таких обязанностей не имеют. И не хотят иметь.
– Это в ваш адрес, Равик! – Вебер рассмеялся. – Нам лучше всего удалиться. По утрам
Эжени весьма агрессивно настроена. А здесь нам все равно больше нечего делать.
Равик взглянул на сестру, имевшую определенные обязанности. Она бесстрашно встретила
его взгляд. Очки в никелевой оправе придавали ее пустому лицу выражение полной
неприступности. Оба они были людьми, но любое дерево казалось ему роднее, чем она.
– Простите, – сказал он. – Вы правы.
На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью
и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой
Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил
прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно
забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.
– До свидания, Эжени, – сказал Вебер. – Желаю вам хорошенько выспаться.
– До свидания, доктор Вебер. Спасибо, господин доктор.
– До свидания, – сказал Равик. – Простите меня за ругань.
– Всего хорошего, – ледяным тоном ответила Эжени.
Вебер ухмыльнулся.
– Железобетонный характер!
