– Я и не хотел.
– Это я его заставила, Борис. – Кэт обняла Морозова. – Слава Богу, я опять с вами!
– У вас русская душа, Катя. Одному Богу известно, почему вам суждено было родиться в
Бостоне. Проходи, Равик. – Морозов распахнул входную дверь.
– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его
обаяние.
«Шехерезада» была отделана под восточный шатер. Русские кельнеры в красных черкесках,
оркестр из русских и румынских цыган. Посетители сидели на диване, тянувшемся вдоль всей
стены. Рядом стояли круглые столики со стеклянными плитами, освещаемыми снизу. В зале
царил полумрак и было довольно людно.
– Что вы будете пить, Кэт? – спросил Равик.
– Водку. И пусть играют цыгане. Хватит с меня «Сказок Венского леса» в ритме военного
марша. – Она скинула туфли и забралась с ногами на диван. – Усталость уже прошла, Равик, –
сказала она. – Несколько часов в Париже – и я совсем другая. Но меня все еще не покидает
ощущение, будто я бежала из концлагеря. Представляете себе?
Равик посмотрел на нее.
– Да… в общем представляю.
Кельнер принес небольшой графин водки. Равик наполнил рюмки и одну из них подал Кэт.
Она поспешно, словно утоляя жажду, выпила водку, поставила рюмку на стол и огляделась.
– «Шехерезада» – затхлая дыра, здесь все словно нафталином пересыпано,
– сказала Кэт и улыбнулась. – Но по ночам она преображается в волшебную пещеру снов и
грез.
Кэт откинулась на спинку дивана. Мягкий свет, лившийся из-под столика, освещал ее лицо.
– Равик, почему ночью все становится красочнее? Все кажется каким-то легким,
доступным, а недоступное заменяешь мечтой. Почему?
Он улыбнулся.
– Только мечта помогает нам примириться с действительностью.
Музыканты начали настраивать инструменты. Вспорхнули квинты и скрипичные пассажи.
– Вы не похожи на человека, опьяняющего себя мечтой, – сказала Кэт.
– Можно опьяняться и правдой. Это еще опаснее.
Зазвучала музыка. Сначала только цимбалы. Мягкие замшевые молоточки тихо, почти
неслышно вы – хватили из сумрака мелодию, взметнули ее нежным глиссандо и, помедлив,
передали скрипкам.
Цыган, неторопливо пройдя через весь зал, подошел к их столику. Он стоял улыбаясь и
прижимая скрипку к подбородку; нагловатые глаза, рассеянно-хищное выражение лица. Без
скрипки он походил бы на торговца скотом. Со скрипкой он был посланцем бескрайних степей,
чарующих вечеров, необъятных далей – всего, что никогда не станет явью.
Кэт ощущала мелодию всей кожей, ей казалось, будто апрельская ключевая вода
пощипывает плечи. Захотелось услышать чей-то зов и откликнуться, но никто не звал.
Слышалось смутное звучание чьих-то голосов, мелькали обрывки расплывчатых воспоминаний,
чудилось сверкание переливчатой парчи, но все уносилось вихрем, и не было никого, и никто не
звал.
Цыган поклонился. Равик сунул ему кредитку. Кэт встрепенулась.
– Вы были когда-нибудь счастливы, Равик?
– Был, и не один раз.
– Я не о том. Я хочу сказать – счастливы по-настоящему, самозабвенно, до потери сознания,
всем своим существом.
