Испании, портрет Троцкого. Эти портреты были скромны, не бросались в глаза, не блистали
красками, орденами и эмблемами, как все эти помпезные альфонсы, франко и примо де ривера,
стоявшие визави вдоль правой стены. Два мира молча уставились друг на друга в тускло
освещенном коридоре, а между ними прохаживалась хозяйка французского отеля, наделенная
тактом, опытом и иронической мудростью галльской расы.
– Когда эти мсье съехали, я все припрятала, – сказала она. – В настоящее время
правительства держатся недолго. Как видите, я не ошиблась, – вот они и пригодились. В нашем
деле нужна дальновидность.
Она распорядилась, как развесить портреты. Троцкого отправила обратно в подвал.
Троцкий не внушал ей никакого доверия. Равик осмотрел заклеенный наполовину портрет.
Отодрав бумагу, он обнаружил улыбающегося Троцкого. Очевидно, репродукцию заклеил
сторонник Сталина.
– Вот, – сказал Равик. – Снова Троцкий, замаскированный. Снято еще в добрые старые
времена.
Хозяйка повертела в руках репродукцию.
– Можно выбросить. Не имеет никакой цены. Одна половина непрерывно оскорбляет
другую. – Она передала репродукцию слуге. – А рамку оставь, Адольф. Она из добротного дуба.
– Что же вы намерены делать с остальными? – спросил Равик. – С альфонсами и франко?
– Отправим в подвал. А вдруг опять понадобятся.
– У вас не подвал, а чудо. Временный пантеон. Там есть еще какие-нибудь портреты?
– О, разумеется! Есть еще русские – несколько портретов Ленина, в картонных рамках, ведь
надо же что-то иметь про запас… И еще есть портреты последнего царя. Остались от русских
эмигрантов, которые умерли в моем отеле. Есть даже великолепный оригинал, написанный
маслом и оправленный в тяжелую золоченую раму. Его привез один мсье. Потом он покончил
жизнь самоубийством. Есть также итальянцы. Два Гарибальди, три короля и слегка
подпорченный Муссолини на газетной бумаге. Еще тех времен, когда он был социалистом и жил
в Цюрихе. Интересен как уникальный экземпляр. А так его все равно никто не хочет вешать на
стенку!
– А немцы у вас есть?
– Есть несколько портретов Маркса, их больше всего. Затем Лассаль, Бебель… Групповой
снимок – Эберт, Шейдеман, Носке и другие. Носке кто-то замазал чернилами. Мне сказали, что
он стал нацистом.
– Правильно. Можете повесить его вместе с социалистом Муссолини. А из других немцев
никого нет?
– Как же! Один Гинденбург, один кайзер Вильгельм, один Бисмарк и… – хозяйка
улыбнулась, – даже Гитлер в плаще… Так что мы совсем неплохо укомплектованы.
– Как? – удивился Равик. – Гитлер? Откуда он у вас?
– Его оставил какой-то гомосексуалист. По имени Пуци. Приехал сюда в 1934 году, когда в
Германии убили Рема и остальных. Все время чего-то боялся и без конца молился. Потом его
увез какой-то богатый аргентинец. Хотите взглянуть на Гитлера? Он в подвале.
– Не сейчас и не в подвале. Предпочитаю посмотреть на него, когда все ваши комнаты
будут увешаны портретами в том же духе.
Хозяйка пристально взглянула на него.
– Ах вот что! Вы хотите сказать, когда нацисты прибудут сюда как эмигранты?
У «Шехерезады» стоял Борис Морозов в расшитой золотом ливрее. Он открыл дверцу такси.
Из машины вышел Равик. Морозов ухмыльнулся.
– А мне показалось, ты решил больше здесь не бывать.
