– Да, – проговорил Вебер. – Рак.
Равик кивнул и снова принялся за работу. Он снял щипцы и зажимы, извлек салфетки.
Эжени стояла рядом и пересчитывала инструменты.
Он начал зашивать. Ловко, методично, точно, сосредоточив все свое внимание и ни о чем
другом не думая. Могила закрывалась. Смыкались слои тканей, вплоть до последнего, самого
верхнего; наложив скобки, он выпрямился.
– Готово.
Нажав на педаль, Эжени перевела стол в горизонтальное положение и накрыла Кэт
простыней. «Шехерезада», подумал Равик. Позавчера… платье от Мэнбоше… вы были когда-
нибудь счастливы… не один раз… я боюсь… пустяки, обычное дело… играли цыгане… Он
посмотрел на часы над дверью. Двенадцать. Обеденный перерыв. Сейчас везде распахиваются
двери контор и фабрик, поток здоровых людей устремляется на улицу. Сестры выкатили тележку
из операционной. Равик снял резиновые перчатки и пошел мыть руки.
– Выньте окурок изо рта! – предупредил его, Вебер, стоявший у другого умывальника. –
Обожжете губы.
– Да, спасибо… Кто же ей обо всем скажет, Вебер?
– Вы, – незамедлительно последовал ответ.
– Придется объяснить, почему мы ее оперировали. Она ожидала, что все будет сделано
обычным путем. А правду мы ей сказать не можем.
– Что-нибудь придумаете, – уверенно ответил Вебер.
– Вы так считаете?
– Конечно. У вас достаточно времени до вечера.
– А у вас?
– Мне мадам Хэгстрем не поверит. Ей известно, что оперировали вы, и обо всем она захочет
узнать только от вас. Мой приход лишь насторожит ее.
– Верно.
– Не понимаю, как все это могло развиться в такой короткий срок.
– Могло… Хотелось бы мне знать, что же я ей все-таки скажу.
– Уж что-нибудь придумаете. Скажите, мол, киста или миома.
– Да, – сказал Равик. – Киста или миома.
Ночью он еще раз зашел в клинику. Кэт спала. Вечером она проснулась, ее вырвало, почти
целый час она не могла успокоиться, но потом снова уснула.
– Спрашивала о чем-нибудь?
– Нет, – ответила краснощекая сестра. – Она еще не совсем пришла в себя и ни о чем не
спрашивала.
– Думаю, проспит до утра. Если проснется и спросит, скажите, что все обошлось
благополучно. Пусть поспит еще. В случае необходимости дайте снотворное. Если будет
метаться во сне, позвоните доктору Веберу или мне. В отеле скажут, где можно меня найти.
Он стоял на улице, как человек, которому опять удалось спастись бегством. Еще несколько
часов, и он должен будет солгать, глядя в доверчивое лицо. Ночь вдруг показалась ему теплой и
трепетно-светлой. Опять серую проказу жизни скрасят несколько часов, милосердно
подаренных судьбой, – скрасят и улетят, как голуби. И часы эти тоже ложь – ничто не дается
даром,
– только отсрочка. А что не отсрочка? Разве не все на свете – только отсрочка, милосердная
отсрочка, пестрое полотнище, прикрывающее далекие, черные, неумолимо приближающиеся
врата?
