затвердевшая масса. Здесь уже ничего не поделаешь. Слишком далеко зашло.
Вебер внимательно смотрел на место, указанное Равиком.
– Видите, – сказал Равик. – Эти артерии уже нельзя перехватить зажимами. Ткань очень
истончилась. И тут метастазы. Безнадежно…
Он осторожно срезал узкую полоску ткани.
– Буассон в лаборатории?
– Да, – сказала сестра. – Я позвонила ему, он ждет.
– Хорошо. Пошлите ему. Подождем результатов анализа. Это займет не более десяти минут.
– Пусть сообщит по телефону, – добавил Вебер. – Сразу же. Операцию пока приостановим.
Равик выпрямился.
– Как пульс?
– Девяносто пять.
– Кровяное давление?
– Сто пятнадцать.
– Хорошо. Я полагаю, Вебер, нам нечего больше раздумывать, следует ли оперировать
больную без ее согласия. Здесь уже ничего не сделаешь.
Вебер кивнул.
– Зашить, – сказал Равик, – удалить плод – и все. Зашить и ничего не говорить.
Он смотрел на открытую брюшную полость, обложенную белыми салфетками. В резком
электрическом свете они казались белее свежевыпавшего снега, в котором зиял алый кратер
раны. Кэт Хэгстрем, тридцати четырех лет, своенравная, изящная, с загорелым тренированным
телом, полная желания жить,
– приговорена к смерти чем-то туманным и незримым, исподволь разрушающим клетки ее
организма.
Он снова склонился над операционным столом.
– Ведь мы еще должны…
Ребенок. В этом распадающемся теле на ощупь, вслепую пробивалась к свету новая жизнь.
И она тоже была обречена. Бессознательный росток, прожорливое, жадно сосущее нечто. Оно
могло бы играть в парках. Кем-то стать
– инженером, священником, солдатом, убийцей, человеком… Оно бы жило, страдало,
радовалось, разрушало… Инструмент, уверенно двигаясь вдоль невидимой стенки, встретил
препятствие, осторожно сломил его и извлек… Конец. Конец всему, что не обрело сознания,
всему, что не обрело жизни – дыхания, восторга, жалоб, роста, становления. Не осталось ничего.
Только кусочек мертвого, обескровленного мяса и немного запекшейся крови.
– Буассон уже сообщил что-нибудь?
– Нет еще. Вот-вот позвонит.
– Можно еще немного подождать.
Равик отступил на шаг от стола.
– Пульс?
За экраном он увидел глаза Кэт. Она смотрела на него, но не оцепенелым взглядом, а так,
словно все видела и все знала. На мгновение ему показалось, будто она проснулась. Он сделал
еще шаг и остановился. Нет! Только показалось… Игра света.
– Пульс?!
– Сто. Кровяное давление сто двенадцать. Падает.
– Пора! – сказал Равик. – Буассон должен бы уже сообщить.
Внизу приглушенно зазвонил телефон. Вебер посмотрел на дверь. Равик не обернулся. Он
ждал. Наконец вошла сестра.
