VII
– Когда я должна лечь на операцию, Равик? – спросила Кэт Хэгстрем.
– Когда хотите. Завтра, послезавтра, когда угодно. Днем позже, днем раньше – не имеет
значения.
Она стояла перед ним, по-мальчишески стройная, уверенная в себе, хорошенькая и уже не
очень молодая.
Два года назад Равик удалил ей аппендикс. Это была его первая операция в Париже. Она
принесла ему удачу. С тех пор у него все время была работа, и полиция ни разу не беспокоила
его. Он считал Кэт Хэгстрем своего рода талисманом.
– На этот раз мне страшно, – сказала она. – Не знаю почему, но страшно.
– Пустяки. Обычная операция.
Она подошла к окну и посмотрела во двор отеля «Ланкастер». Могучий старый каштан
простер к мокрому небу свои старые руки.
– Дождь, – проговорила она. – Я выезжала из Вены – шел дождь. Проснулась в Цюрихе – по-
прежнему дождь. А теперь здесь… – Она задернула портьеры. – Не знаю, что со мной творится.
Наверно, старею.
– Так кажется всегда, когда ты еще молод.
– Почему мне так не по себе? Ведь две недели назад я развелась. Надо бы радоваться. А я
такая усталая. Все повторяется, Равик. Почему?
– Ничто не повторяется. Повторяемся мы, вот и все.
Она улыбнулась и присела на диван около искусственного камина.
– Хорошо, что я снова здесь, – сказала она. – Вена стала безрадостной казармой. Немцы
растоптали город. Австрийцы им помогли. И австрийцы тоже, Равик. Австрийский нацист – мне
это казалось противоестественным. Но я сама видела их.
– Ничего удивительного. Власть – самая заразная болезнь на свете.
– Да, и сильнее всего уродующая людей. Потому-то я и развелась. Очаровательный
бездельник, за которого я вышла замуж два года назад, вдруг превратился в рычащего
штурмфюрера. Он заставлял старого профессора Бернштейна мыть улицы, а сам смотрел и
хохотал. Того самого Бернштейна, который год назад излечил его от воспаления почек. И все
потому, что гонорар был якобы слишком велик. – Кэт скривила губы. – Гонорар, уплаченный
мною, а не им.
– Вот и радуйтесь, что избавились от него.
– Он требовал двести пятьдесят тысяч шиллингов за развод.
– Дешево, – сказал Равик. – Все, что можно уладить с помощью денег, обходится дешево.
– Он ничего не получил. – Кэт подняла голову. У нее было узкое, безукоризненно
очерченное лицо. – Я высказала ему все, что думаю, о нем, о его партии, о его фюрере и
предупредила, что теперь буду говорить это открыто. Он пригрозил мне гестапо и
концентрационным лагерем. Я высмеяла его. Сказала, что, пока я американка и нахожусь под
защитой посольства, со мной ничего не случится, а вот ему не поздоровится, ведь он на мне
женат. – Она рассмеялась. – Об этом он не подумал. А тут испугался и перестал чинить мне
препятствия.
Посольство, защита, протекция, подумал Равик. Словно речь шла о какой-то другой
планете.
– Меня удивляет, что Бернштейну до сих пор разрешают практиковать, – сказал он.
– Больше не разрешают. Он принял меня тайком, после первого кровотечения. Счастье, что
