– Он еще не кончился?
– Нет.
Сквозь тишину с улицы доносился тихий стук, словно в комнату пыталось пробраться нечто
серое, безутешное, бесформенное, нечто более печальное, чем сама печаль… Какое-то далекое,
безликое воспоминание, бесконечная волна, которая, прихлынув, хочет отнять и похоронить то,
что когда-то выплеснула па маленький остров и забыла на нем, – крупицу человека, света,
мысли.
– В такую ночь хорошо пить.
– Да. И плохо быть одному.
Равик немного помолчал.
– К этому всем нам пришлось привыкать, – сказал он затем. – То, что некогда связывало
нас, теперь разрушено. Мы рассыпались, как стеклянные бусы с порвавшейся нитки. Ничто уже
не прочно. – Он снова наполнил рюмку. – Мальчиком однажды ночью я спал на лугу. Было лето,
на небе ни облачка. Перед тем как заснуть, я смотрел на Орион, он висел далеко на горизонте,
над лесом. Потом среди ночи я проснулся и вдруг вижу – Орион прямо надо мной. Я запомнил
это на всю жизнь. В школе я учил, что Земля – планета и вращается вокруг своей оси, но
воспринял это отвлеченно, как-то по-книжному, никогда над этим не задумываясь. А тут я
впервые ощутил, что это действительно так. Почувствовал, как Земля бесшумно летит в
неимоверно огромном пространстве. Я почувствовал это с такой силой, что вцепился в траву,
боялся – снесет. Видимо, это произошло потому, что, очнувшись от глубокого сна, на мгновение
покинутый памятью и привычкой, я увидел перед собой громадное, сместившееся небо.
Внезапно земля оказалась для меня недостаточно надежной… С тех пор она такой и осталась.
Он выпил свою рюмку.
– Это кое-что усложняет, но многое и облегчает. – Он посмотрел в сторону Жоан Маду. –
Вы, вероятно, уже совсем спите. Если устали, не отвечайте.
– Еще не сплю. Но скоро засну. Какая-то часть во мне бодрствует. Она холодна и никак не
заснет.
Равик поставил бутылку на пол. Тепло комнаты бурой усталостью просачивалось в него.
Набегали тени. Взмахи крыльев. Чужая комната. Ночь… А на улице, как далекая барабанная
дробь, монотонный стук дождя… слабо освещенная хижина на краю хаоса, крохотный огонек,
бессмысленно мерцающий в пустыне, чье-то лицо, глядя в которое говоришь и говоришь…
– А вы это когда-нибудь чувствовали? – спросил он.
Она помолчала.
– Да. Только не так. По-другому. Когда я целыми днями ни с кем не разговаривала и
бродила по ночам, и кругом были люди, и они чем-то занимались и куда-то шли, и у них был
свой дом… Только у меня ничего… Тогда все постепенно становилось нереальным… будто я
утонула и бреду под водой по чужому городу…
Кто-то поднялся по лестнице. Щелкнул замок, хлопнула дверь. Сразу же глухо загудел
водопровод.
– Зачем оставаться в Париже, если у вас тут никого нет? – спросил Равик, почти засыпая.
– Не знаю. А куда мне деваться?
– Вам некуда вернуться?
– Нет. Возврата нет ни для кого. Никуда.
Порыв ветра швырнул тяжелые струи в стекло.
– Зачем же вы приехали в Париж? – спросил Равик.
Жоан ответила не сразу. Он решил, что она уже заснула.
– Рачинский приехал со мной в Париж, потому что мы хотели расстаться, – сказала она
