нибудь для вас подыщет. В крайнем случае, работу на кухне. Тогда будете заняты по ночам. Ведь
вы этого хотите?
– Да.
Жоан остановилась. Она выпила рюмку и села на кровать.
– Каждую ночь я ходила по улицам. Пока ходишь, все вроде бы легче. Но когда сидишь и
потолок падает тебе на голову…
– С вами ничего не случилось во время этих прогулок? Вас ни разу не обокрали?
– Нет. Вероятно, по мне видно, что много у меня не украдешь. – Она протянула Равику
пустую рюмку. – Ну, а остальное? Довольно часто мне очень хотелось, чтобы кто-то хотя бы
заговорил со мной! Лишь бы не чувствовать себя пустым местом, шагающим автоматом! Лишь
бы на тебя взглянули чьи-то глаза – глаза, а не камни! Лишь бы не метаться по городу, как
отверженная, словно ты попала на чужую планету! – Она отбросила назад волосы и взяла у
Равика полную рюмку. – Не знаю, почему я говорю об этом. Мне этого вовсе не хочется. Может
быть, оттого, что последние дни я была немой. Может быть, оттого, что сегодня в первый
раз… – Она запнулась. – Не слушайте меня…
– Я пью, – ответил Равик. – Говорите все, что хотите. Сейчас ночь. Никто вас не слышит. Я
слушаю самого себя. Утром все позабудется.
Он откинулся на спинку шезлонга. Где-то шумел водопровод. Изредка пощелкивало в
батарее отопления. В окно мягкими пальцами стучался дождь.
– Когда возвращаешься и гасишь свет… и темнота оглушает тебя, словно маска с
хлороформом… Тогда снова включаешь свет и смотришь, смотришь в одну точку…
Я уже, конечно, пьян, подумал Равик. Сегодня почему-то раньше обычного. В чем дело?
Полумрак? Или и то и другое? Но это уже не прежняя женщина – невзрачная и поблекшая. Она
какая-то другая. Вдруг появились глаза. И лицо. Что-то на меня глядит… Должно быть, тени…
Их озаряют сполохи нежного пламени в моей голове… Первые отблески хмеля.
Равик не слушал, что говорила Жоан Маду. Он все это знал и не хотел больше знать.
Одиночество – извечный рефрен жизни. Оно не хуже и не лучше, чем многое другое. О нем лишь
чересчур много говорят. Человек одинок всегда и никогда. Вдруг где-то в мглистой дымке
зазвучала скрипка. Загородный ресторан на зеленых холмах Будапешта. Удушливый аромат
каштанов. Вечер. И, – как юные совы, примостившиеся на плечах, – мечты с глазами,
светлеющими в сумерках. Ночь, которая никак не может стать ночью. Час, когда все женщины
красивы. Вечер, как огромная бабочка, распластал широкие коричневые крылья…
Он поднял глаза.
– Спасибо, – сказала Жоан.
– За что?
– За то, что вы дали выговориться, не слушая меня. Это было хорошо. Я в этом нуждалась.
Равик кивнул, он заметил, что ее рюмка снова пуста.
– Хорошо, – сказал он. – Я оставлю вам бутылку.
Он встал. Комната. Женщина. Больше ничего. Бледное лицо, в котором уже ничто не
светилось.
– Вы хотите идти? – спросила Жоан. Она оглянулась, точно в комнате кто-то прятался.
– Вот адрес Морозова. И его имя, чтобы вы не забыли. Завтра вечером, в девять. – Равик
записал все на бланке для рецепта, вырвал листок из блокнота и положил на чемодан.
Жоан встала и взяла плащ и берет. Равик посмотрел на нее.
– Можете меня не провожать.
– Я не собираюсь. Только не хочу оставаться здесь. Не сейчас. Поброжу еще немного.
– Все равно придется вернуться. И опять будет то же самое. Не лучше ли остаться? Ведь
