Бледные и бесцветные, стояли здания министерств; погасли вереницы огней; тритоны и
нереиды, по ночам плясавшие в белой световой пене, теперь бесформенными, серыми комьями
застыли на спинах дельфинов; в сиротливых фонтанах плескалась темная вода; некогда
сверкавший Луксорский обелиск грозным свинцовым перстом вечности устремлялся в мрачное
небо; повсюду, подобно микробам, ползли едва различимые цепочки бледно-синих лампочек
противовоздушной обороны; гнилостно мерцая, они охватывали квартал за кварталом безмолвно
гибнущего города, словно пораженного каким-то космическим туберкулезом.
Равик сдал машину в гараж, взял такси и поехал в «Энтернасьональ». Перед парадным на
стремянке стоял сын хозяйки и ввинчивал синюю лам – почку. Вход в отель и раньше освещали
ровно настолько, чтобы можно было прочесть вывеску. Теперь же в слабом синем свете едва
видна была лишь ее правая часть
– «…насьональ»…
– Как хорошо, что вы пришли, – сказала хозяйка. – У нас тут одна женщина сошла с ума. Из
седьмого номера. Очевидно, придется ей съехать. Я не могу держать у себя в отеле помешанных.
– Может быть, это не сумасшествие, а просто нервный припадок.
– Не имеет значения! Таких надо отправлять в сумасшедший дом. Я уже сказала ее мужу.
Конечно, он и слышать об этом не хочет. А мне из-за нее одни только неприятности. Если не
успокоится, непременно заставлю съехать. Так больше нельзя. Надо дать людям спать.
– Недавно в отеле «Риц» один из гостей сошел с ума, – сказал Равик. – Какой-то принц. Так
потом все американцы наперебой старались занять его апартаменты.
– Это совсем другое дело. Тот свихнулся от своих причуд. Это даже элегантно. А она
спятила с горя.
Равик взглянул на хозяйку.
– Вы хорошо знаете жизнь, мадам.
– Должна знать. Я добра. Всегда давала приют беженцам. Всем без исключения. Хорошо,
пусть я на этом зарабатываю. Весьма умеренно, впрочем. Но сумасшедшая, которая без конца
кричит, – это уж слишком. Если не успокоится, пусть съезжает.
Это была та самая женщина, чей сын спрашивал, почему он еврей. Она сидела на кровати,
забившись в угол и прикрыв ладонями глаза. Комната была ярко освещена. Горели все лампы, а
на столе вдобавок еще два шандала со свечами.
– Тараканы, – бормотала женщина. – Тараканы! Черные, толстые, блестящие тараканы! Вот
они – засели во всех углах. Их тысячи, всех их не счесть… Свет, свет, зажгите свет, а то они
приползут. Свет, свет… Вот они ползут… ползут…
Она закричала и сильнее прижалась к стене, подтянув колени к подбородку, выставив
вперед руки с растопыренными пальцами и широко раскрыв стеклянные глаза. Муж попытался
схватить ее за руки.
– Ничего тут нет, мамочка, в углах ничего нет.:..
– Свет! Свет! Они ползут! Тараканы…
– Свет горит, мамочка. Ты только посмотри, даже свечи на столе! – Он достал карманный
фонарик и посветил им в ярко освещенные углы комнаты. – В углах ничего нет, посмотри, вот я
свечу фонариком. Ничего там нет, ничего…
– Тараканы! Тараканы! Они ползут, все черно от тараканов! Ползут из всех углов! Свет!
Свет! Ползут по стенам… Падают с потолка!
Женщина захрипела и подняла руки над головой.
– Давно это с ней? – спросил Равик.
– С тех пор как стемнело. Меня не было дома. Я решил попытаться… Мне посоветовали…
