помахал ей в ответ.
Казалось, белый корабль сдвинулся. Казалось, берег начал отступать. Чуть-чуть. Едва
заметно. И вдруг «Нормандия» по-настоящему отчалила. Недосягаемая, она парила над темной
водой на фоне темного неба. Равик уже не мог различить Кэт в толпе пассажиров. Оставшиеся
на берегу переглядывались молча, растерянно или с наигранным весельем. Одни уходили
поспешно, другие медленно и нехотя.
Машина мчалась сквозь вечер обратно в Париж. Мимо проносились живые изгороди и сады
Нормандии. В туманном небе повис крупный овал лу – ны. Равик уже забыл о белом корабле.
Остался только пейзаж, запах сена и спелых яблок, остались тишина и глубокий покой всего
неизменного.
Машина шла почти бесшумно. Она шла так, словно была неподвластна силе тяжести. Мимо
скользили дома, церкви, деревья, золотистые световые пятна кабачков и бистро,
поблескивающая река, мельница и снова плоский контур равнины, над которой вздымался
небосвод, подобный внутренней стороне гигантской раковины, где в нежном молочном
перламутре мерцает жемчужина луны…
То был конец и свершение. Равик уже не раз испытал подобное чувство. Но теперь это
ощущение было удивительно целостным. От него нельзя было уйти, оно пронизывало душу, и
ничто не сопротивлялось ему.
Все стало невесомым и словно парило в пространстве. Будущее встретилось с прошлым, и
не было больше ни желаний, ни боли. Прошедшее и будущее казались одинаково важными и
значительными. Горизонты сравнялись, и на какое-то удивительное мгновение чаши бытия
уравновесились. Судьба никогда не может быть сильнее спокойного мужества, которое
противостоит ей. А если станет совсем невмоготу – можно покончить с собой. Хорошо
сознавать это, но еще лучше сознавать, что, покуда ты жив, ничто не потеряно окончательно.
Равик знал, что такое опасность, знал, куда идет, и также знал, что уже завтра он будет
обороняться… Но в эту ночь, в час возвращения с берегов потерянного Арарата туда, где уже
слышен гул надвигающейся катастрофы, все внезапно стало совсем непривычным, лишилось
прежнего смысла:
опасность продолжала оставаться опасностью и все же не была ею; судьба была и жертвой
и божеством, которому приносятся жертвы. А завтрашний день казался каким-то совсем
неведомым миром.
Все было хорошо. И то, что произошло, и то, что еще произойдет. Всего было достаточно. А
наступит конец – что ж, пусть! Одного человека он любил и потерял. Другого – ненавидел и
убил. Оба освободили его. Один воскресил его чувства, другой – погасил память о прошлом. Не
осталось ничего незавершенного. У него больше не было ни желаний, ни ненависти, ни жалоб.
Если что-то должно начаться вновь – пусть начинается. Можно начинать, когда ничего не
ждешь, можно начинать. К тому же на его стороне простая сила опыта, и она не пропала, а,
напротив, только возросла. Пепелище расчищено, парализованные участки ожили вновь, цинизм
превратился в силу. Все это было хорошо.
За Канном ему встретились лошади. Бесчисленные силуэты лошадей под призрачным
лунным светом. Затем потянулись маршевые колонны, шеренгами по четыре. Мужчины с
узелками, картонными коробками, свертками. Всеобщая мобилизация началась.
Они двигались почти бесшумно. Никто не пел. Никто не разговаривал. Следуя справа по
обочине, чтобы не мешать движению автомобилей, молча брели сквозь ночь эти колонны теней.
Равик обгонял их одну за другой. Кони, подумал он. Кони, как в 1914 году. Танков нет.
