человека. В конечном счете все сводится к удовлетворению самых примитивных жизненных
потребностей. Ты сам – великолепное подтверждение этому.
Морозов ухмыльнулся.
– Оставь мне мои низменные утехи, ты – человек, витающий в облаках. Людям простого
вкуса нравится очень многое. Они никогда не сидят с пустыми руками. В шестьдесят лет
гоняться за любовью – значит быть идиотом и пытаться честно выиграть там, где другие играют
краплеными картами. А в хорошем борделе я обретаю душевный покой. В доме, который я
посещаю, есть шестнадцать молоденьких женщин. За небольшие деньги я там чувствую себя
пашой. Меня осыпают ласками куда более искренними, чем те, по которым тоскует иной раб
любви. Подчеркиваю: раб любви.
– Я понял тебя, Борис.
– Вот и отлично. Тогда выпьем это холодное, легкое «пуйи» и вдоволь надышимся
серебристым парижским воздухом, пока он еще не отравлен.
– Что же, выпьем. Ты заметил – в этом году каштаны цветут второй раз?
Морозов кивнул и показал на небо: над темными крышами светилась крупная красноватая
планета – это был Марс.
– Заметил. Вон гляди-ка – Марс. Говорят, он давно уже не стоял так близко к Земле, как в
этом году. – Морозов рассмеялся. – Скоро прочтем в газетах, что где-то родился ребенок с
родинкой, похожей на меч. И еще о том, что выпал кровавый дождь. Для полного комплекта
знамений не хватает только таинственной средневековой кометы.
– А вот она. – Равик указал на бегущие, точно подгоняющие друг друга слова световой
газеты над зданием редакции и на толпу людей, стоящих на тротуаре с запрокинутыми вверх
головами.
Некоторое время они сидели молча. К столикам подошел уличный аккордеонист и сыграл
«Голубку». Потом, неся на плече свой товар, появились торговцы шелковыми коврами. Между
столиками сновал мальчишка, предлагая пакетики с фисташками. Все было как обычно, пока не
прибежали разносчики газет. Последние выпуски мгновенно расхватали, и через минуту терраса
имела такой вид, словно на ней расселся рой огромной белой и бескровной моли. Моль тихо
шевелила крылышками, хищно восседая на своих жертвах.
– Вон идет Жоан, – сказал Морозов.
– Где?
– Да вон там, напротив.
Жоан наискосок переходила улицу, направляясь к зеленому открытому «делаэ», стоявшему
у тротуара на Елисейских Полях. Равика она не видела. Сопровождавший ее мужчина был без
шляпы и казался довольно молодым. Он ловко вырулил на проезжую часть.
– Красивая машина, – сказал Равик.
– Ты еще скажи – красивые шины, – ответил Морозов и шумно вздохнул. – Несгибаемый,
железный Равик, – добавил он с досадой. – Корректный западноевропеец. Сказал бы просто –
подлая стерва. Это я еще мог бы понять. А то – красивая машина…
Равик улыбнулся.
– Стерва или святая. В конце концов, какая разница? Важно, как мы сами к этому
относимся. Тебе, мирному посетителю борделей, повелителю шестнадцати женщин, этого не
понять. Любовь – не торгаш, стремящийся получить проценты с капитала. А для фантазии
достаточно несколько гвоздей, чтобы развесить на них свои покрывала. И ей не важно, какие это
гвозди – золотые, железные, даже ржавые… Где ей суждено, там она и запутается. Любой куст –
терновый или розовый – превращается в чудо из «Тысячи и одной ночи», если набросить на него
покрывало, сотканное из лунного света и отделанное перламутром.
