Равик разорвал паспорт и кредитку в десять марок. Ключи, револьвер и квитанцию на
сданный в багаж чемодан он сунул в карман. Может быть, чемодан придется забрать, чтобы в
Париже не осталось никаких следов. Счет за номер в отеле он также разорвал.
Затем все сжег. С клочками материи пришлось повозиться дольше, чем он предполагал, но
очень пригодились предусмотрительно захваченные с собой старые газеты. Пепел он бросил в
ручей. Затем внимательно осмотрел машину – не осталось ли где следов крови. Нигде ни
пятнышка. Тщательно обмыв молоток и гаечный ключ, он снова уложил инструменты в
багажник. Затем вымыл руки, достал сигарету и, присев на подножку, закурил.
Сквозь листву высоких буков падали косые лучи солнца. Равик сидел и курил. Он был
совершенно опустошен и ни о чем не думал.
Лишь вновь свернув на шоссе, что вело к дворцу, он вспомнил Сибиллу. Белый дворец сиял
в блеске летнего утра, под вечным небом восемнадцатого века. Он вдруг вспомнил Сибиллу и
впервые за все эти годы перестал сопротивляться мыслям о ней, отгонять и подавлять их.
Воспоминания всегда обрывались на той минуте, когда Хааке приказал ввести ее. Последнее,
что он запомнил, был ужас, безумный страх в ее глазах. Все осталь – ное тонуло в этом. Еще
помнилось, как сообщили о том, что она повесилась. Он никогда этому не верил, хотя
самоубийство было возможно, вполне вероятно – кто знает, что предшествовало ему… Никогда
он не мог думать о Сибилле, не испытывая при этом мучительных спазмов в мозгу. И тогда его
пальцы словно превращались в скрюченные когти, судорога сковывала грудь, сознание надолго
заволакивалось кровавым туманом, и всего его охватывала бессильная жажда мести.
Он думал о ней, и внезапно исчезли и судорога и туман. Что-то растворилось, рухнула
баррикада, недвижный образ, воплотивший в себе отчаяние многих лет, внезапно ожил и
постепенно начал оттаивать. Искривленные губы сомкнулись, взгляд утратил оцепенелость,
кровь стала медленно приливать к белому как мел лицу. Застывшей маски ужаса как не бывало,
вновь появилась Сибилла, та самая, которую он знал, которая была с ним, чью нежную грудь он
ласкал, с которой он прожил два года, и они были словно теплый июньский вечер, овеваемый
легким ветерком.
Всплыли дни, вечера… Словно из какого-то забытого огнива, где-то далеко за горизонтом
посыпались искры. Заклинившаяся, наглухо запертая, покрытая запекшейся кровью дверь в его
прошлое внезапно отворилась, легко и бесшумно, и за ней снова раскинулся цветущий сад, а не
застенок гестапо.
Равик ехал уже больше часа. Он не торопился возвращаться в Париж. Остановившись на
мосту через Сену за Сен-Жерменом, он бросил в воду ключи и револьвер Хааке. Затем опустил
верх машины и поехал дальше.
Над Францией вставало утро. Ночь была почти забыта, словно после нее прошли десятки
лет. Случившееся несколько часов назад стало для него нереальным, а то, что казалось ему
давным-давно потонувшим в памяти, загадочно всплывало на поверхность, надвигалось все
ближе и не было больше отделено от него пропастью. Равик не понимал, что с ним происходит.
Он ожидал всего – опустошенности, усталости, равнодушия, отвращения, он думал, что
попытается оправдать себя, напьется до потери сознания, он ждал чего угодно, но только не
этого ощущения легкости и освобождения, словно с его прошлого упал какой-то тяжкий груз. Он
смотрел по сторонам. Мимо него скользил пейзаж. Вереницы тополей, ликуя, тянулись ввысь
своими зелеными факелами; в полях буйно цвели маки и васильки; из пекарен в маленьких
деревушках пахло свежеиспеченным хлебом; в школе под аккомпанемент скрипки пели дети.
О чем же он думал еще совсем недавно, когда проезжал здесь? Совсем недавно, несколько
часов назад. С тех пор прошла целая вечность. Куда девалась стеклянная стена, словно
