противопоказанная эмигрантам.
– В Америку тебе не попасть. Как насчет Мексики?
– Беженцев там полным-полно. Да и пускают только тех, у кого есть хоть какое-то подобие
документа.
– А у тебя вообще ничего?
– В тюрьмах, где я сидел под различными фамилиями за нелегальный переход границы, мне
давали справки об освобождении. Сам понимаешь, это не лучшие документы. Я их тут же
уничтожал.
Морозов ничего не ответил.
– Больше бежать некуда, старина, – сказал Равик. – Возможность бежать рано или поздно
кончается.
– Ты, конечно, знаешь, что тебя ждет, если начнется война?
– Еще бы. Французский концлагерь. Он, безусловно, будет довольно скверным – ведь ничего
не подготовлено.
– А дальше что?
Равик пожал плечами.
– Стоит ли заглядывать так далеко вперед?
– Хорошо. А подумал ли ты, что случится, когда заварится вся эта каша, а ты будешь сидеть
в концлагере? Чего доброго, попадешь в лапы немцам!
– Как и многие другие. Это вполне вероятно. А может быть, нас успеют вовремя выпустить.
Кто знает?
– Ну, а дальше что?
Равик достал сигарету.
– К чему весь этот разговор, Борис? Я не могу покинуть Францию. Для меня жить где-
нибудь в другом месте либо опасно, либо невыносимо. Да я и сам больше не хочу никуда бежать.
– Значит, ты никак не хочешь уезжать?
– Не хочу. Я уже все обдумал. Не могу тебе это объяснить, да этого и не объяснишь. Просто
не хочу уезжать.
Морозов помолчал, разглядывая людей, сидевших за соседними столиками.
– А вот Жоан, – вдруг сказал он.
Она сидела с каким-то мужчиной довольно далеко от них, на террасе, выходившей на авеню
Георга Пятого.
– Ты его знаешь? – спросил Морозов.
Равик всмотрелся.
– Нет.
– Похоже, она меняет их довольно часто.
– Торопится жить, – равнодушно заметил Равик. – Как большинство из нас. Все задыхаются,
боятся что-то упустить.
– Это можно назвать и по-другому.
– Да, конечно. Но суть дела не меняется. Беспокойство души, старина. Вот уже двадцать
пять лет как человечество поражено этой болезнью. У же никто не верит, что можно спокойно
состариться, живя на свои сбережения. Каждый чует запах гари и старается урвать от жизни все,
что только может. К тебе, мудрому философу, это, конечно, не относится. Ты сторонник
простых радостей.
Морозов промолчал.
– Жоан ничего не смыслит в шляпах, – сказал Равик. – Ты только посмотри, что она
нахлобучила себе на голову! У нее вообще мало вкуса. В этом ее сила. Культура расслабляет
