Йозеф Штерн простился с Морозовым, Равиком и другими своими знакомыми. Он виновато
улыбался, словно его только что изобличили в подделке банковского чека.
– Кто знает, как еще все обернется. Не пришлось бы нам пожалеть о старом
«Энтернасьонале».
Сельма Штерн уже забралась в фургон. Холостяк Штольц не простился ни с кем. Он уезжал
в Америку: у него была всего лишь португальская виза. Это казалось ему слишком
незначительным поводом для торжественного прощания. Только когда машина тронулась, он
слегка помахал рукой. Оставшиеся напоминали стайку кур под дождем.
– Пошли, – сказал Морозов Равику. – Скорее в «катакомбу»! Без кальвадоса тут не обойтись!
Едва они сели за столик, как появились остальные. Казалось, в столовую медленно влетели
гонимые ветром листья. Два бледных раввина с трясущимися бородками, Визенхоф, Рут
Гольдберг, шахматист-автомат Финкенштейн, фаталист Зейденбаум, несколько супружеских
пар, пятеро или шестеро детей, владелец полотен импрессионистов Розенфельд, которому так и
не удалось уехать, двое подростков и еще какие-то очень старые люди.
Время ужина еще не наступило, но никому не хотелось возвращаться в свои унылые номера.
Все сгрудились в столовой, тихие и почти покорившиеся судьбе. Каждый изведал в жизни
столько горя, что будущее казалось уже почти безразличным.
– Аристократия отбыла, – сказал Зейденбаум. – Теперь здесь остались одни лишь
приговоренные к пожизненному заключению и к смертной казни. Избранный народ! Любимцы
Иеговы. Специально предназначенные для погромов. Да здравствует жизнь!
– В запасе еще Испания, – сказал Финкенштейн. На столе перед ним лежала шахматная
доска и газета «Матэн» с шахматной задачей.
– Испания? Как же! Фашисты расцелуют каждого еврея, едва он переступит границу.
Толстая, но необыкновенно проворная офици+нтка принесла кальвадос. Зейденбаум надел
пенсне.
– Даже по-настоящему напиться почти никто из нас не умеет, – заявил он.
– Забыть обо всем хотя бы на одну ночь. Потомки Агасфера! В наши дни этот старый
бродяга давно бы впал в отчаяние:
без документов ему бы и шагу не дали ступить.
– Выпейте с нами рюмочку, – сказал Морозов. – Очень хороший кальвадос. Хозяйка об
этом, к счастью, не догадывается. Иначе непременно взвинтила бы цену.
Зейденбаум отрицательно покачал головой.
– Я не пью.
Неожиданно Равик заметил давно не бритого человека, который то и дело доставал из
кармана зеркальце и гляделся в него.
– Кто это? – спросил он Зейденбаума. – Я его здесь ни разу не видел.
Зейденбаум скривил губы.
– Это новоявленный Гольдберг.
– То есть как? Неужели вдова Гольдберга снова вышла замуж? Так быстро?
– Нет. Она просто продала паспорт покойного мужа. За две тысячи франков. У старика
Гольдберга была седая борода, поэтому и приходится отращивать бороду. Внешнее сходство
обязательно – на паспорте фотография. Глядите, он непрестанно дергает свою щетину. Боится
пользоваться паспортом до тех пор, пока не отрастет борода. Старается обогнать время.
Равик взглянул на мужчину, нервно теребившего щетину на подбородке и поминутно
заглядывавшего в зеркальце.
– В крайнем случае скажет, что спалил себе бороду.
– Неплохая идея. Надо его надоумить. – Зейденбаум снял пенсне и стал раскачивать его на
