Морозов отхлебнул вина.
– Ты слишком много говоришь, – сказал он. – К тому же все это неверно.
– Знаю. Но в сплошном мраке и блуждающий огонек – маяк.
С площади Этуаль на серебряных ступнях незаметно пришла прохлада. Равик приложил
ладони к холодной, запотевшей рюмке с вином. Рука ощутила холод. Холодно было и в сердце.
Глубокое дыхание ночи овевало его и приносило столь же глубокое безразличие к собственной
судьбе. Судьба и будущее. Разве не испытал он уже однажды нечто подобное? Да, в Антибе,
вспомнил он. Когда понял, что Жоан покинет его. Тогда он почувствовал равнодушие,
перешедшее в спокойствие. И теперь он так же хладнокровно решил не уезжать из Парижа. И
вообще больше не бежать. Все это – звенья одной цепи. Он познал и месть и любовь. С него
довольно. Это, конечно, еще далеко не все, что мужчина вправе требовать от жизни, но и этого
уже достаточно. Ведь он думал, что никогда больше не испытает ни того, ни другого. Он убил
Хааке и не уехал из Парижа. И не уедет! Все это – звенья одной цепи. В чем-то повезло, от чего-
то приходится отказаться. И дело тут вовсе не в намеренном отречении от жизни. Просто он
спокойно принял решение, вопреки всякой логике. Кончились шатания, появилась устойчивость.
Что-то стало на свое место. Надо выждать, собраться с мыслями, осмотреться. Появилась какая-
то почти мистическая уверенность в себе, предстоит маленькая передышка, и надо собрать все
свои силы. Ничто больше не имеет значения. Все реки замерли. В ночи образовалось озеро, оно
становится все тире и шире… Утро покажет, куда потекут воды.
– Мне пора, – сказал Морозов, взглянув на часы.
– Иди, Борис. Я еще немного посижу.
– Хочешь насладиться последними вечерами? Перед концом света, не так ли?
– Именно так. Все это больше не повторится.
– Тогда стоит ли горевать?
– Конечно, не стоит. Ведь и мы тоже не повторимся. Вчерашний день отшумел, и никакие
слезы, никакие мольбы не вернут нам его.
– Ты слишком много говоришь. – Морозов встал. – Благодари судьбу за то, что тебе дано
присутствовать при конце века. Это был плохой век.
– Зато – наш век. А ты слишком немногословен, Борис.
Морозов стоя допил свою рюмку. Очень осторожно, словно это была динамитная шашка, он
поставил ее на столик и вытер бороду. Одетый не в ливрею, а в обычный костюм, он высился
перед Равиком, рослый и могучий.
– Я отлично понимаю, почему ты не хочешь уезжать, – медленно проговорил он. – Отлично
понимаю. Эх ты, костоправ-фаталист!
Равик рано вернулся в отель. В холле он увидел маленькую одинокую фигурку,
примостившуюся на диване. При его появлении человечек вскочил, как-то странно взмахнув
руками. Равик заметил, что у него только одна нога. Вместо другой из штанины торчала грязная,
рассохшаяся деревяшка.
– Доктор… доктор…
Равик вгляделся внимательнее. В тусклом свете он различил лицо мальчика, расплывшееся
в сплошную улыбку.
– Жанно! – удивленно воскликнул он. – Ну конечно, Жанно!
– Он самый. Жду вас весь вечер. Только сегодня узнал, где вы живете. Сколько раз я
пытался раздобыть ваш адрес в клинике у сестры. Но эта старая ведьма все отвечала, что вас нет
в Париже.
– Одно время меня действительно тут не было.
