отгородившая его от всего окружающего? Она исчезла, как исчезает туман под лучами
восходящего солнца. Он снова видел детей, играющих перед домами, кошек и собак, дремлющих
на солнце, лошадей на пастбище, а на лугу все так же стояла женщина с прищепками в руке и
развешивала белье. Он смотрел – и острее, чем когда-либо, ощущал себя частью всего этого.
Что-то мягкое и влажное таяло в нем, наполняя его жизнью. Выжженное поле зазеленело вновь,
и что-то в нем медленно отступило назад. Утраченное равновесие восстанавливалось.
Равик неподвижно сидел за рулем; он не решался пошевельнуться, боясь вспугнуть
возникшее чувство. А оно росло и росло, оно словно искрилось и играло в душе; он сидел тихо,
еще не осознав происходящего во всей его полноте, но уже ощущая и зная – избавление пришло.
Он думал, что тень Хааке будет неотступно преследовать его. Но рядом с ним как бы сидела
только его собственная жизнь, она вернулась и глядела на него. Долгие годы ему все
мерещились широко раскрытые глаза Сибиллы. Безмолвно и неумолимо они обвиняли и
требовали. Теперь они закрылись, горестные складки в углах рта разгладились, руки, простертые
в ужасе, наконец опустились. Смерть Хааке сорвала застывшую маску смерти с лица Сибиллы –
на мгновение оно ожило и затем стало расплываться. Теперь Сибилла обретет покой, теперь ее
образ уйдет в прошлое и никогда больше не вернется. Тополя и липы бережно примут и
похоронят ее… А вокруг все еще лето и жужжание пчел… И какая-то прозрачная, не изведанная
им доселе усталость – словно он не спал много ночей подряд и теперь будет спать очень долго
или никогда уже не уснет…
Равик поставил «тальбо» на улице Понселе. Он заглушил мотор, вышел из машины и только
тогда по-настоящему почувствовал, до чего он устал. Это была уже не та расслабленная
усталость, которую он ощущал во время поездки, а какое-то тупое и непреодолимое желание
спать, спать – и больше ничего. Едва передвигая ноги, он направился в «Энтернасьональ».
Солнце немилосердно палило, голова налилась свинцом. Неожиданно Равик вспомнил, что еще
не сдал свой номер в отеле «Принц Уэльский». Он был так утомлен, что с минуту раздумывал –
не сделать ли это позже. Затем, пересилив себя, взял такси и поехал в «Принц Уэльский».
Уплатив по счету, он едва не забыл сказать, чтобы ему вынесли чемодан.
Равик ждал в прохладном холле. Справа, у стойки бара, сидели несколько человек и пили
«мартини». Дожидаясь носильщика, он едва не заснул. Дав ему на чай, он вышел и сел в такси.
– К Восточному вокзалу, – произнес он нарочито громко, чтобы это было слышно швейцару
и носильщику.
На углу улицы де ля Боэти он попросил остановиться.
– Я ошибся на целый час, – сказал он шоферу. – Мне еще рано на вокзал. Остановитесь у
того бистро. Он расплатился, взял чемодан и сделал несколько шагов в сторону бистро. Затем
обернулся и посмотрел вслед такси. Оно скрылось из виду. Остановив другую машину, он поехал
в «Энтернасьональ».
В холле не было никого, если не считать спящего мальчишки, помощника портье.
Двенадцать часов дня. Хозяйка, очевидно, в столовой. Равик поднялся с чемоданом к себе в
номер, разделся и встал под душ. Мылся он долго и тщательно. Потом обтер все тело спиртом.
Это его освежило. Он вынул вещи из чемодана и задвинул его под кровать. Сменив белье и надев
другой костюм, он спустился вниз к Морозову.
– А я только-только собирался к тебе, – сказал Морозов. – Сегодня я свободен. Можем
вместе пойти в отель «Принц Уэльский»…
Он умолк и внимательно посмотрел на Равика.
– Уже незачем, – ответил Равик.
Морозов вопросительно глядел на него.
