А если вы намекаете на тайную государственную полицию…
– Да, Хааке. Я говорю о гестапо.
Пожимает плечами. Настораживается.
– Если вас там когда-нибудь допрашивали…
– Да. Теперь вспоминаешь?
Снова пожимает плечами.
– Разве всех упомнишь? Мы допрашивали тысячи людей…
– Допрашивали?! Мучили, избивали до потери сознания, отшибали почки, ломали кости,
швыряли в подвалы, как мешки, вновь выволакивали на допрос, раздирали лица, расплющивали
мошонки – и все это вы называете «допрашивали»! Хриплые, отчаянные стоны тех, кто больше
не мог уже кричать… «Допрашивали»! Беззвучные рыдания между двумя обмороками, удары
сапогом в живот, резиновые дубинки, плети… И все это вы называете столь невинным словом
«допрашивали
"
!
Равик не отрываясь глядел в невидимое лицо за ветровым стеклом. Сквозь это лицо
бесшумно скользил пейзаж, пшеничные и маковые поля, шиповник… Он не сводил глаз с этого
лица, его губы шевелились, и он говорил все, что хотел и должен был рано или поздно
высказать.
–
Не смей шевелить руками
, или я пристрелю тебя! Помнишь маленького Макса
Розенберга? Истерзанный, он лежал рядом со мной в подвале и пытался размозжить себе голову
о цементную стену, чтобы его перестали «допрашивать». За что же его «допрашивали»? За то,
что он был демократом! А помнишь Вильмана? Он мочился кровью и вернулся в камеру без
зубов и без глаза после двухчасового «допроса». За что? За то, что он был католиком и не верил,
что ваш фюрер – новоявленный мессия. А Ризенфельд? Голова и спина его напоминали куски
сырого мяса. Он умолял нас перегрызть ему вены, потому что сам он сделать этого не мог – у
него не осталось зубов после того, как ты «допросил» его; ведь он был против войны, и не верил,
что бомбы и огнеметы – высшее достижение цивилизации. Вы «допрашивали»! Да, вы
«допрашивали» тысячи… Не смей двигать руками, мерзавец! А теперь я наконец, добрался до
тебя, мы отъедем с тобой куда-нибудь подальше, я доставлю тебя в одинокий дом с толстыми
стенами и начну тебя там «допрашивать» – медленно-медленно, дни и ночи напролет, по той же
самой системе, по какой ты «допрашивал» Розенберга, Вильмана и Ризенфельда. А потом, после
всего…
Внезапно Равик заметил, что машина несется с безумной скоростью. Он сбавил ход. Дома.
Деревья. Собаки. Куры. Вытянув шеи, закинув головы, скачут по лугу лошади, словно где-то
рядом раскинулось стойбище кочевников. Кентавры, жизнь, бьющая через край. Смеющаяся
женщина несет корзину с бельем. На веревках висят простыни и разноцветное белье – стяги
незыблемого счастья. У крыльца играют дети. Он видел все это как бы сквозь стеклянную стену
– очень близко и невероятно далеко. Красота, покой и невинность – это до боли волнует душу,
но оно ушло от него навсегда, навеки, и все из-за одной только ночи. Но сожалений он не
испытывал: так случилось, и ничего тут не изменить…
Надо ехать медленнее. Будешь бешено мчаться через деревню – задержат… Часы. Неужели
он едет уже два часа? Он и не заметил, как они пролетели. Он ничего не видел, кроме лица,
глядя в которое, говорил… Сен-Жермен. Парк. Черная решетка на фоне голубого неба. За ней
деревья. Деревья. Целые аллеи. Долгожданный, желанный парк, множество деревьев. За ними –
лес.
Равик сбавил ход. Лес поднялся золотисто-зеленой волной, расплеснулся вправо и влево,
затопил горизонт и поглотил все; машина, как проворное сверкающее насекомое, петляла по его
извилистым дорожкам.
