Равик посмотрел на Морозова.
– Нет, я останусь в Париже. Я не хочу бежать. Иначе я не могу поступить. Неужели тебе это
непонятно?
Морозов ничего не ответил.
– Прежде всего сожги квитанцию, – наконец сказал он.
Равик вынул бумажку из кармана и сжег над плоской медной пепельницей. Морозов
вытряхнул пепел в окно.
– Так, с этим покончено. У тебя осталось еще что-нибудь от него?
– Деньги.
– Покажи.
Морозов осмотрел кредитки.
– Что ж, деньги как деньги. Их вполне можно использовать. Что ты собираешься с ними
делать?
– Пошлю в фонд помощи беженцам, не открывая своего имени.
– Разменяешь завтра, пошлешь через две недели.
– Хорошо.
Равик спрятал деньги. Складывая бумажки, он вдруг подумал, что не так давно брал руками
еду. Он взглянул на свои ладони. Странно, что только не лезло ему в голову сегодня утром. Он
взял еще ломоть свежего черного хлеба.
– Где мы поужинаем? – спросил Морозов.
– Да где угодно.
Морозов посмотрел на него. Впервые за весь день Равик улыбнулся.
– Борис, – сказал он. – Не гляди ты на меня, как сиделка, которая опасается, что ее больного
вот-вот хватит удар. Я уничтожил скота, он заслуживал участи, худшей в тысячу… нет – во
много тысяч раз худшую! За свою жизнь я убил десятки ни в чем не повинных людей, и мне
давали за это ордена, и убивал я их не в честном, открытом бою, а из засады, в спину, когда они
ничего не подозревали. Но это называлось войной и считалось делом чести. Сегодня же ночью у
меня было только одно совершенно идиотское желание: сказать ему все прямо в глаза перед тем,
как разделаться с ним. И вот эти невысказанные слова несколько минут буквально душили меня,
точно застряли в горле. А теперь вопрос исчерпан. Хааке больше не будет мучить людей. Я
после этого выспался, и все для меня стало таким далеким, будто я когда-то прочитал об этом в
газете.
– Ладно. – Морозов застегнул свой пиджак. – Тогда пойдем. Мне необходимо чего-нибудь
выпить. Равик посмотрел на него.
– Тебе?
– Да, мне! – сказал Морозов. – Я… – На мгновение он запнулся. – Сегодня я впервые
почувствовал себя старым.
