цепочке. – Получается довольно скверная история, – улыбнулся он. – Две недели назад это была
просто коммерческая сделка. А теперь Визенхоф уже ревнует, да и сама Рут порядком
сконфужена. Демоническая власть документа – ведь по паспорту он ей муж.
Зейденбаум встал и подошел к новоявленному Гольдбергу.
– Демоническая власть документа!. Хорошо сказано, – обратился Морозов к Равику. – Что
ты сегодня делаешь?
– Кэт Хэгстрем отплывает вечером на «Нормандии». Я отвезу ее в Шербур. У нее своя маши
– на. Потом доставлю машину обратно и сдам хозяину гаража. Кэт продала ее.
– А Кэт не повредит такой длинный путь?
– Нет, почему же? Теперь уже безразлично, что она будет делать. На теплоходе есть
хороший врач. А в Нью-Йорке… – Равик пожал плечами и допил свой кальвадос.
Затхлый воздух «катакомбы» сдавливал грудь. Столовая была без окон. Под запыленной,
чахлой пальмой сидели два старика – муж и жена. Оба погрузились в печаль, обступившую их
непроницаемой стеной. Они неподвижно сидели, взявшись за руки, и казалось, уже никогда не
встанут.
Равику вдруг почудилось, будто в этом подвале, лишенном света, скопилось все горе мира.
Желтые, увядшие груши электрических лампочек, висевшие под потолком, сочились каким-то
болезненным светом, и от этого помещение выглядело еще более безутешным. Молчание, шепот,
шуршание документов и денег, пересчитываемых в сотый раз, бессмысленное сидение на месте,
беспомощное ожидание конца, крупица судорожного мужества, жизнь, тысячекратно униженная
и теперь окончательно загнанная в тупик, отчаявшаяся и изнемогающая… Он явственно ощутил
все это, услышал запах этой жизни, запах страха – последнего, огромного, молчаливого страха.
До чего же был знаком ему этот запах! Концентрационный лагерь… Людей хватали на улицах,
вытаскивали ночью из постелей. Загнанные в бараки, они с трепетом ожидали, что с ними
произойдет…
Рядом за столиком сидели двое – женщина с гладко расчесанными на пробор волосами и ее
муж. Перед ними стоял мальчик лет восьми. Только что он бродил между столиками,
прислушиваясь к разговорам, и теперь вернулся к родителям.
– Почему мы евреи? – спросил он мать. Она ничего не ответила.
Равик посмотрел на Морозова.
– Мне пора, – сказал Равик. – В клинику.
– И мне пора. Они поднялись по лестнице.
– Ну знаешь, это уж слишком! – сказал Морозов. – И говорю тебе это я, бывший антисемит.
После «катакомбы» клиника могла показаться довольно приятным местом. Здесь тоже
были муки, болезни и горе, но тут, по крайней мере, все это можно было хоть как-то логически
осмыслить. Все понимали, откуда это идет, понимали, что нужно и чего не следует делать. Здесь
налицо факты, нечто реальное и осязаемое, чему можно противодействовать по мере сил.
Вебер сидел в своем кабинете и читал газету. Равик заглянул ему через плечо и пробежал
глазами заголовки.
– Здорово, а? – спросил Равик.
– Продажная банда! Так бы и перевешал пятьдесят процентов наших политиканов!
– Девяносто, – уточнил Равик. – Каково состояние больной, которая лежит у Дюрана?
– Поправляется. – Вебер взял сигару. Его пальцы дрожали. – Для вас все просто, Равик. Но
я-то ведь француз.
– А я вообще никто. Но я был бы рад, если бы все пороки Германии сводились к одной
только продажности.
