мной, всегда была во мне, и ничто не могло этого изменить.
Обычно они объяснялись на взятом взаймы языке. Теперь впервые, сами того не сознавая,
они говорили каждый на своем. Словно пала преграда, и они понимали друг друга лучше, чем
когда бы то ни было…
– Baciami.
[31]
Он поцеловал горячие, сухие губы.
– Ты всегда была со мной, Жоан… всегда…
– Sono stata… perdita… senza di te.
[32]
– Неправда, это я без тебя был совсем погибшим человеком. В тебе был весь свет, вся
сладость и вся горечь жизни. Ты мне вернула меня, ты открыла мне не только себя, но и меня
самого.
Несколько минут она лежала безмолвно и неподвижно. Равик также сидел молча. Ее руки и
ноги застыли, все в ней омертвело, жили одни лишь глаза и губы; она еще дышала, но он знал,
что дыхательные мышцы постепенно захватываются параличом; она почти не могла говорить и
уже задыхалась, скрежетала зубами, лицо исказилось. Она боролась. Шею свело судорогой.
Жоан силилась еще что-то сказать, ее губы дрожали. Хрипение, глубокое, страшное хрипение, и
наконец крик:
– Помоги!.. Помоги!.. Сейчас!..
Шприц был приготовлен заранее, Равик быстро взял его и ввел иглу под кожу… Он не
хотел, чтобы она медленно и мучительно умирала от удушья. Не хотел, чтобы она бессмысленно
страдала. Ее ожидало лишь одно: боль. Ничего, кроме боли. Может быть, на долгие часы…
Ее веки затрепетали. Затем она успокоилась. Губы сомкнулись. Дыхание остановилось.
Равик раздвинул портьеры и поднял штору. Затем снова подошел к кровати. Застывшее лицо
Жоан было совсем чужим.
Он закрыл дверь и прошел в приемную. За столом сидела Эжени. Она разбирала папку с
историями болезней.
– Пациент из двенадцатой штаты умер, – сказал он.
Эжени кивнула, не поднимая глаз.
– Доктор Вебер у себя?
– Кажется, да.
Равик вышел в коридор. Несколько дверей стояли открытыми. Он направился к кабинету
Вебера.
– Номер двенадцатый умер, Вебер. Можете известить полицию.
Вебер даже не взглянул на него.
– Теперь полиции не до того.
– То есть?
Вебер указал на экстренный выпуск «Матэн».
Немецкие войска вторглись в Польшу.
– Война будет объявлена еще сегодня. У меня сведения из министерства.
Равик положил газету на стол.
– Вот как все обернулось, Вебер…
– Да. Это конец. Бедная Франция!..
Равик сидел и молчал, ощущая вокруг себя какую-то странную пустоту.
– Это больше, чем Франция, Вебер, – сказал он наконец.
Вебер в упор посмотрел на него.
– Для меня – Франция. Разве этого мало?
Равик не ответил.
