знал – это его последние часы на свободе. Если объявят войну, хозяйка «Энтернасьоналя» не
сможет больше укрывать эмигрантов. Он вспомнил о приглашении Роланды. Теперь и Роланда
ему не поможет. Никто не поможет. Попытаешься бежать – арестуют как шпиона.
Он просидел так до вечера, не чувствуя ни грусти, ни сожаления. В памяти всплывали лица.
Лица и годы. И наконец – это последнее, застывшее лицо.
В семь часов Равик поднялся. Он знал, что, уходя из темнеющего парка, он покидает
последний уголок мирной жизни. Тут же на улице он купил экстренный выпуск газеты. Война
была уже объявлена. Он зашел в бистро – там не было радио. Потом направился в клинику.
Вебер встретил его.
– Не сделаете ли еще одно кесарево сечение? Больную только что доставили.
– Охотно.
Равик пошел переодеться. В коридоре он столкнулся с Эжени. Увидев его, она очень
удивилась.
– Вероятно, вы меня уже не ждали? – спросил он.
– Нет, не ждала, – сказала она и как-то странно посмотрела на него. Затем торопливо пошла
дальше.
Кесарево сечение не бог весть какая сложная операция. Равик работал почти машинально.
Время от времени он ловил на себе взгляд Эжени и никак не мог понять, что с ней происходит.
Ребенок закричал. Его обмыли. Равки смотрел на красное личико и крохотные ручонки.
Рождаясь на свет, мы отнюдь не улыбаемся, подумал он и передал новорожденного санитарке.
Это был мальчик.
– Кто знает, для какой войны он рожден! – сказал Равик и принялся мыть руки. За соседним
умывальником стоял Вебер.
– Равик, если вас действительно арестуют, немедленно дайте знать, где вы находитесь.
– К чему вам лишние неприятности, Вебер? Теперь с такими людьми, как я, лучше вовсе не
знаться.
– Почему? Только потому, что вы немец? Но ведь вы беженец!
Равик хмуро улыбнулся.
– Вы же сами прекрасно знаете, как на нас, беженцев, смотрят везде и всюду. От своих
отстали, к чужим не пристали. На родине нас считают предателями, а на чужбине –
иностранными подданными.
– Мне все это безразлично. Я хочу, чтобы вас как можно скорее освободили. Сошлитесь на
меня. Я за вас поручусь.
– Хорошо. – Равик знал, что не воспользуется его предложением. – Врачу везде найдется
дело. – Он вытер руки. – Могу я вас попросить об услуге? Позаботьтесь о похоронах Жоан Маду.
Сам я, наверно, уже не успею.
– Я, конечно, сделаю все. А еще что-нибудь не надо уладить? Скажем, вопрос о наследстве?
– Пусть этим занимается полиция. Не знаю, есть ли у нее родные. Да это и не важно.
Он оделся.
– Прощайте, Вебер. С вами хорошо работалось.
– Прощайте, Равик. Вам еще причитается гонорар за последнюю операцию.
– Израсходуйте эти деньги на похороны. Впрочем, они обойдутся дороже. Я оставлю вам
еще.
– И не думайте, Равик. Ни в коем случае. Где бы вы хотели ее похоронить?
– Не знаю. На каком-нибудь кладбище. Я запишу ее имя и адрес.
Равик взял бланк клиники и написал адрес. Вебер положил листок под хрустальное пресс-
папье, украшенное серебряной фигуркой овечки.
