– Что вы намерены делать? – спросил он после паузы.
– Не знаю. Вероятно, явлюсь в свой полк. А это… – Он сделал неопределенный жест. –
Придется передать кому-нибудь другому.
– Вы сохраните клинику за собой. Во время войны нужны госпитали. Вас оставят в Париже.
– Я не хочу здесь оставаться. Равик осмотрел комнату.
– Сегодня вы видите меня в клинике последний раз. Мне кажется, все здесь идет
нормально. Операция матки прошла благополучно; больной с желчным пузырем
выздоравливает; рак неизлечим, делать вторичную операцию бессмысленно. Это все.
– Что вы хотите сказать? – устало спросил Вебер. – Почему это мы с вами видимся сегодня
в последний раз?
– Как только будет объявлена война, нас всех интернируют. – Вебер пытался что-то
возразить, но Равик продолжал: – Не будем спорить. Это неизбежно.
Вебер уселся в кресло.
– Я ничего больше не понимаю. Все возможно. Может, наши вообще не станут драться.
Просто возьмут и отдадут страну. Никто ничего не знает.
Равик встал.
– Если меня не задержат до вечера, зайду часов около восьми.
– Заходите.
Равик вышел. В приемной он увидел актера. Равик совсем позабыл о нем. Актер вскочил на
ноги.
– Что с ней?
– Умерла.
Актер окаменел.
– Умерла?!
Трагически взмахнув рукой, он схватился за сердце и зашатался. Жалкий комедиант,
подумал Равик. Вероятно, играл что-либо подобное на сцене, и теперь, когда это случилось с
ним в жизни, впал в заученную роль. А может быть, переживает искренне, но но
профессиональной привычке не может обойтись без дурацких театральных жестов.
– Можно мне на нее посмотреть?
– Зачем?
– Я должен увидеть ее еще раз! – Актер прижал руки к груди. В руках он держал светло-
коричневую шляпу с шелковой лентой. – Поймите же! Я должен…
В глазах у него стояли слезы.
– Послушайте, – нетерпеливо сказал Равик. – Убирайтесь-ка отсюда! Эта женщина умерла,
и ничего тут не изменишь. В своих переживаниях разберетесь сами. Идите ко всем чертям! Вас
приговорят к году тюрьмы или патетически оправдают – какая разница? Пройдет несколько лет,
и вы будете хвастать этой историей, набивать себе цену в глазах других женщин, домогаясь их
милостей… Вон отсюда, идиот!
Он подтолкнул актера к двери. Тот слабо сопротивлялся. Стоя в дверях, актер обернулся:
– Бесчувственная скотина! Паршивый бош!
На улицах было полно народу. Сбившись в кучки, люди жадно следили за быстро бегущими
буквами световых газет. Равик поехал в Люксембургский сад. До ареста хотелось побыть
несколько часов наедине с собой.
В саду было пусто. Первое дыхание осени уже коснулось деревьев, но это напоминало не
увядание, а пору зрелости. Свет был словно соткан из золота и синевы – прощальный шелковый
флаг лета.
Равик долго сидел в саду. Он смотрел, как меняется освещение, как удлиняются тени. Он
