– Ладно. Триста франков. Вы их получите.
Равик повесил трубку.
– Сожалею, что вам пришлось все это выслушать, – сказал он женщине. – Но по-другому
поступить было нельзя. Этот человек нам нужен.
Женщина уже рылась в сумке.
– Ничего, – ответила она. – Для меня это не ново. Вот деньги.
– Подождите. Сейчас он придет. Тогда и дадите.
– А сами вы не могли бы выписать свидетельство о смерти?
– Нет. Это может сделать только французский врач. Лучше всего тот, кто его лечил.
Когда Боннэ закрыл за собой дверь, в комнате внезапно сделалось тихо. Гораздо тише, чем
бывает, когда уходит всего лишь один человек. Шум автомобилей на улице стал каким-то
приглушенным, словно ударялся о стену плотного воздуха и с трудом просачивался сквозь нее.
Кончилась суета прошедшего часа, и только теперь присутствие мертвеца стало ощутимым.
Дешевый номер отеля наполнился его властным молчанием, и было не важно, что он одет в
пижаму из блестящего красного шелка, точно клоун, выряженный в шутовской наряд. Мертвый,
он здесь царил. Важно было другое – он не двигался. Все живое движется, а то, что движется,
может быть сильным, изящным или смешным, ему недоступно лишь одно – отрешенное величие
неподвижного и застывшего.
Смерть – в ней было подлинное величие, в ней человек достигал завершенности, да и то на
короткое время.
– Вы были его женой?
– Нет. Почему вы спрашиваете?
– Закон. Наследство. Полиция выяснит, что принадлежит вам, что – ему. Ваше останется
при вас. Его вещи будут конфискованы. Для родственников, если они объявятся. Были у него
родные?
– Во Франции не было.
– Вы жили с ним?
Женщина ничего не ответила.
– Долго?
– Два года.
Равик осмотрелся.
– У вас нет чемоданов?
– Есть… они были здесь… вот там, у стены.
Еще вчера вечером стояли.
– Ага, хозяин…
Равик открыл дверь. Уборщица со щеткой отскочила назад.
– Мамаша, – сказал он. – Для своих лет вы чересчур любопытны. Позовите хозяина.
Уборщица начала оправдываться.
– Вы правы, – перебил ее Равик. – В ваши годы остается одно только любопытство. Все же
позовите хозяина.
Старуха что-то пробормотала и ушла, держа перед собой щетку, как копье.
– Мне очень жаль, – сказал Равик, – но ничего не поделаешь. Я могу показаться
бестактным, но лучше уладить все сразу. Так проще, даже если вы этого сейчас и не понимаете.
– Понимаю, – сказала женщина.
Равик взглянул на нее.
– Понимаете?
