– Но позвольте! Вы же сами сказали, что при повторном аресте дают полгода.
Равик улыбнулся.
– Если ты умудрен опытом, до вторичного ареста дело не доходит. Высылают под одним
именем, а возвращаешься под другим. Границу переходишь, по возможности, в другом месте.
Так избегаешь повторного ареста. Доказать ничего нельзя. Документов у нас нет. Разве что кто-
нибудь узнает тебя в лицо. Но это случается крайне редко. Равик – это уже мое третье имя.
Пользуюсь им почти два года. И пока все идет гладко! Похоже, оно приносит мне счастье. С
каждым днем все больше люблю его. А свое настоящее имя я уже почти забыл.
Вебер покачал головой.
– И все только потому, что вы не нацист.
– Разумеется. У нацистов безупречные документы. И любые визы, какие они только
пожелают.
– Хорош мир, в котором мы живем, нечего сказать! А правительство? Хоть бы оно что-
нибудь сделало…
– Правительство должно в первую очередь позаботиться о нескольких миллионах
безработных. И такое положение не только во Франции. Везде одно и то же. – Равик встал. –
Прощайте, Вебер. Через два часа я снова посмотрю девушку. Ночью зайду еще раз.
Вебер проводил его до дверей.
– Послушайте, Равик, – сказал он. – Приезжайте как-нибудь вечерком ко мне за город.
Поужинаем.
– Непременно. – Равик знал, что не сделает этого. – Как только будет время. Прощайте,
Вебер.
– Прощайте, Равик. И приезжайте, право же.
Равик зашел в ближайшее бистро и сел у окна, чтобы видеть улицу. Он любил бездумно
сидеть за столиком и смотреть на прохожих. Париж – единственный в мире город, где можно
отлично проводить время, ничем по существу не занимаясь.
Кельнер вытер стол и вопросительно посмотрел на Равика.
– Рюмку «перно».
– С водой, мсье?
– Нет, постойте. – Равик передумал. – Не надо «перно».
Что-то ему мешало. Какой-то неприятный осадок. Его надо было смыть. Но не этой
приторной анисовой дрянью. Ей не хватало крепости.
– Рюмку кальвадоса, – сказал он кельнеру. – Или лучше два кальвадоса в одной рюмке.
– Хорошо, мсье.
Вдруг он понял, что его задело. Приглашение Вебера! Да еще этот оттенок сострадания.
Надо, мол, дать человеку возможность провести вечерок в семейной обстановке. Французы
редко зовут к себе домой иностранцев, предпочитают приглашать их в ресторан. Равик еще ни
разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно
защититься, от сострадания нельзя.
Равик отпил немного кальвадоса. Чего ради он взялся объяснять Веберу, почему живет в
«Энтернасьонале»? Это было явно ни к чему. Вебер знает все, что должен знать, знает, что
Равик не имеет права практиковать, – и хватит с него. Если же Вебер все-таки работает с ним –
это его дело. Он немало зарабатывает на нем и с его помощью может браться за операции, на
которые сам никогда бы не отважился. Никто ни о чем не знает – только он и Эжени, а она
умеет держать язык за зубами. То же самое было и с Дюраном. Только там все обставлялось с
большими церемониями. Перед операцией Дюран оставался с пациентом до тех пор, пока тот не
