– Спросите его самого, доктор Вебер.
Равик выпрямился.
– Вы попали в самую точку, Эжени. Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь
и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту
искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на
свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры. – Эжени энергично оправила халат на
груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови. – Он
усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей
религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам.
Разве нет?
Вебер рассмеялся.
– Что, Эжени, досталось? Только не вздумайте отбиваться. Влетит еще больше!
– Мое достоинство женщины…
– Ладно, ладно! – прервал ее Вебер. – Никто его у вас не отнимает! Вот и сидите себе с ним.
А мне пора. Есть дела в приемной. Пошли, Равик. До свидания, Эжени.
– До свидания, доктор Вебер.
– До свидания, сестра Эжени, – сказал Равик.
– До свидания, – вымолвила Эжени явно через силу и лишь после того, как Вебер обернулся
и выразительно посмотрел на нее.
Приемная Вебера была забита мебелью стиля ампир – белой, золоченой и хрупкой. Над
письменным столом висели фотографии его дома и сада. У стены стоял широкий шезлонг. Вебер
спал в нем, когда оставался ночевать в клинике. Клиника принадлежала ему.
– Что будете пить, Равик? Коньяк или «дюбоннэ»?
– Кофе, если можно.
– Ну, конечно же, можно.
Вебер поставил на стол электрический кофейник и включил его. Потом повернулся к
Равику.
– Вы не могли бы сегодня после обеда провести вместо меня врачебный осмотр в
«Озирисе»?
– Разумеется.
– Вас это не затруднит?
– Нисколько. Я абсолютно свободен.
– Хорошо. Тогда мне не придется вторично приезжать в город. Покопаюсь в саду. Я
попросил бы Фошона, но он в отпуске.
– Пустяки, – сказал Равик. – Ведь я уже не раз там работал.
– Это верно. Но все же…
– В наше время не существует никаких «все же». Во всяком случае, для меня.
– Да, форменный идиотизм! Такому мастеру своего дела запрещено работать открыто! Его
вынуждают скрываться и оперировать подпольно.
– Ах, Вебер! Но ведь это же старая история. В таком положении все врачи, бежавшие из
Германии.
– И все-таки! Какая нелепость! Вы делаете за Дюрана сложнейшие операции, а он делает
себе имя вашими руками.
