– Все-таки лучше запишу, – сказал он и достал из кармана блокнот с бланками для
рецептов. – Вот, напишите, пожалуйста, сами. Так проще.
Она взяла блокнот и написала свое имя. Он взглянул на листок, вырвал его и сунул в карман
пальто.
– Сразу же ложитесь спать, – сказал он. – Утро вечера мудренее. Звучит глупо и затасканно,
но это так. Единственное, что вам теперь нужно, это сон и немного времени. Надо продержаться
какой-то срок. Понимаете?
– Да, понимаю.
– Примите таблетки и ложитесь.
– Спасибо. Спасибо за все… не знаю, что бы я делала без вас. Право, не знаю.
Она подала ему руку. Рука была холодной, но пожатие крепким. Хорошо, подумал он. Уже
чувствуется какая-то решимость.
Равик вышел на улицу, вдохнул сырой и теплый ветер. Автомобили, пешеходы, первые
проститутки на углах, пивные, бистро, запах сигаретного дыма, аперитивов и бензина – зыбкая,
торопливая жизнь. Его взгляд скользнул по фасадам домов. Несколько освещенных окон. За
одним из них сидит женщина, ее взгляд неподвижен. Он вытащил из кармана бумажку с именем,
разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог
жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется пом – нить? Шлак
воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.
Он пошел к площади Этуаль. Здесь собралась большая толпа. За Триумфальной аркой
стояли прожекторы. Они заливали светом могилу Неизвестного солдата. Огромный сине-бело-
красный флаг развевался над ней на ветру. Отмечалась двадцатая годовщина перемирия 1918
года.
Погода была ненастной, и лучи прожекторов отбрасывали на проплывающие облака
неясную, стертую и разорванную тень флага. Казалось, там, в медленно сгущавшейся тьме, тонет
изодранное в клочья знамя. Где-то играл военный оркестр. Невнятные, жестяные звуки гимна.
Никто не пел. Толпа стояла молча.
– Перемирие! – проговорила какая-то женщина около Равика. – Моего мужа убили в
последнюю войну. Теперь на очереди сын. Перемирие! Кто знает, что еще будет…
