сбивая ногами головки одуванчиков. Добежав до опушки, он оглянулся и увидел на платформе
железнодорожника и двух мужчин. Железнодорожник указал на него, и мужчины бросились в
погоню. Равик отскочил назад и стал продираться сквозь ельник. Он снова пустился бежать, то и
дело останавливаясь и прислушиваясь. Когда все было тихо, замирал на месте и напряженно
выжидал. Когда же треск раздавался снова, двигался дальше, теперь уже ползком, стараясь
делать это как можно тише. Прислушиваясь, он задерживал дыхание и сжимал кулаки. Ему
страстно, до судороги в ногах, хотелось вскочить и бежать, бежать изо всех сил, без оглядки. Но
тогда бы он выдал себя. Двигаться можно было только одновременно с преследователями. Он
лежал в чащобе среди голубых цветов перелеска. Hepatica triloba, подумал он. Hepatica triloba,
перелеска трехлопастная. Лесу, казалось, не было конца. Теперь треск слышался отовсюду. Он
почувствовал, как из всех пор у него струится пот, словно из тела хлынул дождь. И вдруг колени
его подогнулись, будто размягчились суставы, – он попытался встать, но земля ушла из-под ног.
Что это – трясина? Он потрогал почву, она была тверда. Просто ноги стали ватными.
Преследователи приближались. Он уже слышал их. Они двигались прямо на него. Он вскочил,
но колени снова подкосились. Он ожесточенно щипал себя за ноги и, напрягая все силы, полз
вперед. Треск все ближе… Сквозь ветви вдруг засияло голубое небо – впереди открылась
прогалина. Он знал, что погибнет, если не успеет быстро перебе – жать ее. Он щипал и щипал
себя за ноги. Он оглянулся и увидел злобное, ухмыляющееся лицо, лицо Хааке… Равик тонул,
его засасывало все глубже; беззащитный, беспомощный, задыхаясь, он раздирал руками
погружавшуюся в трясину грудь, он стонал…
Он стонал? Где он находится? Равик ощутил на шее свои руки. Они были мокрыми. Шея
была мокрой. Грудь была мокрой. Лицо было мокрым. Он открыл глаза, все еще не понимая, где
он, – в трясине среди еловой чащобы или где-то еще. О Париже он пока не думал. Белая луна,
распятая на кресте, над неведомым миром. За темным крестом повис бледный свет, словно нимб
замученного святого. Белый мертвый свет беззвучно кричал в блеклом чугунном небе. Полная
луна за деревянной крестовиной окна парижского отеля «Энтернасьональ». Равик привстал. Что
с ним произошло? Железнодорожный состав, полный крови, истекающий кровью, мчащийся
сквозь летний вечер по окровавленным рельсам… сотни раз повторявшийся сон:
он вновь в Германии, гонимый, преследуемый, затравленный палачами кровавого режима,
узаконившего убийство… Сколько раз он видел этот сон! Равик неподвижно глядел на луну,
обесцвечивающую своим отраженным светом все краски мира. Сны, полные ужаса фашистских
застенков, застывших лиц замученных друзей, бесслезного, окаменевшего горя тех, кто остался в
живых,
– сны, полные муки расставания и такого одиночества, о котором не расскажешь никакими
словами… Днем еще удавалось воздвигнуть какой-то барьер, вал, за которым не видно было
прошлого. Тягостными, долгими годами возводился этот вал, желания удушались цинизмом,
воспоминания безжалостно растаптывались и хоронились, люди срывали с себя все, вплоть до
имени; чувства твердели, как цемент. Но едва забудешься, и бледный лик прошлого опять встает
перед тобой, сладостный, призрач – ный, зовущий, и ты топишь его в алкоголе, напиваясь до
бесчувствия. Так бывало днем… Но по ночам ты беззащитен – ослабевают тормоза внутренней
дисциплины, и тебя начинает засасывать; из-за горизонта сознания все поднимается сызнова,
встает из могил; замороженная судорога оттаивает, приползают тени, дымится кровь,
вскрываются раны, и над всеми бастионами и баррикадами проносится черный шторм! Забыть!
Это легко, пока светит прожектор воли, но когда луч его гаснет и становится слышна возня
червей, когда утраченное прошлое, подобно затонувшей Винете,
[16]
поднимается из волн и
оживает вновь, – тогда все принимает другой оборот. Тогда остается одно, напиваться до
