вас есть врач.
– Я ведь совсем поправилась. А если что случится – вернусь в Париж.
– Конечно. Это всего лишь предосторожность. Во Флоренции есть хороший врач –
профессор Фиола. Запомните? Фиола.
– Забуду. Да это и не важно, Равик.
– Я ему напишу. Он позаботится о вас.
– Но зачем же? Я совсем здорова.
– Профессиональная осторожность, Кэт. Только и всего. Я напишу ему, он вам позвонит.
– Как хотите. – Она взяла сумку. – Прощайте, Равик. Я ухожу. Может быть, из Флоренции
поеду прямо в Канн, а оттуда – в Нью-Йорк на «Конте ди Савойя». Если вам случится попасть в
Америку, разыщите там сельский дом и в нем женщину с мужем, детьми, лошадьми и собаками.
Кэт Хэгстрем, которую вы знали, я оставлю здесь. Ее могилка в «Шехерезаде». Будете там –
помяните меня, выпейте рюмочку…
– Хорошо. Водки?
– Да, водки.
Она с нерешительным видом стояла в полутемной комнате. Свет падал теперь на одну из
фотографий Шартрского собора. Главный алтарь и распятие.
– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.
– Пойдемте.
Воздух на улице был теплым и влажным. Небо раскаленным железом нависло над крышами.
– Сейчас я вам найду такси, Кэт.
– Не надо. Мне хочется пройтись до угла. Там и сяду. Я будто впервые в жизни вышла на
улицу.
– Ну и как?
– Воздух меня пьянит, как вино.
– Не взять ли все же такси?
– Нет. Я пройдусь пешком. – Она посмотрела на мокрую улицу и рассмеялась. – В каком-то
уголке сознания все еще живет страх. Так и должно быть?
– Да, так и должно быть.
– Прощайте, Равик.
– Прощайте, Кэт.
Она постояла еще секунду, словно хотела что-то сказать. Потом, стройная и гибкая,
осторожно спустилась по ступенькам и пошла по улице навстречу фиолетовому вечеру и своей
гибели. Она не оглянулась.
Равик вернулся в клинику. Проходя мимо комнаты, где раньше лежала Кэт, он услышал
музыку. Удивившись, он остановился. Он знал, что нового пациента там еще не было.
Равик осторожно приоткрыл дверь и увидел сестру, стоявшую на коленях перед радиолой.
Она вздрогнула и вскочила на ноги. Радиола играла старую пластинку «Le dernier valse".
[15]
Девушка оправила платье.
– Эту радиолу мне подарила мисс Хэгстрем, – сказала она. – Американская. Здесь такой не
купишь. Хоть весь Париж обыщи. Единственная на весь город. Проигрывает пять пластинок
подряд. Меняет их автоматически. – Она сияла от гордости. – Стоит самое меньшее три тысячи
франков. А пластинок сколько! Пятьдесят шесть штук. В ней и приемник есть. Вот счастье-то
