человечности. Равик ответил ему не менее человеколюбивым, но твердым взглядом.
– Ваше мнение, доктор Равик? – спросил Дюран.
– Вам решать, профессор.
– Сестра, погодите минутку. Нам еще не вполне ясен ход операции.
Сестра исчезла. Дюран обернулся к Равику.
– Что же дальше? – спросил Дюран с упреком.
Равик сунул руки в карманы.
– Отложите операцию до завтра… или на час. Вызовите Бино.
В течение двадцати лет Бино делал за Дюрана почти все операции, но ничего не добился
для себя, ибо Дюран систематически лишал его малейшей возможности обзавестись
собственной практикой, неизменно заявлял, что он – всего-навсего толковый подручный. Бино
ненавидел Дюрана. и потребовал бы за операцию не менее пяти тысяч. Равик это знал. Знал это
и Дюран.
– Доктор Равик, – сказал Дюран. – Не следует мельчить нашу профессию спорами на
финансовые темы.
– Согласен с вами.
– Почему же вы не предоставите мне решить вопрос о гонораре? Ведь до сих пор вы были
всегда довольны.
– Никогда.
– Почему же вы молчали?
– А был ли смысл говорить с вами? К тому же раньше деньги меня не очень интересовали.
А на сей раз интересуют. Они мне нужны.
Снова вошла сестра.
– Пациент волнуется, господин профессор.
Дюран и Равик обменялись долгим взглядом. Трудно вырвать деньги у француза, подумал
Равик. Труднее, чем у еврея. Еврей видит сделку, а француз
– только деньги, с которыми надо расстаться.
– Еще минутку, сестра, – сказал Дюран. – Проверьте пульс, измерьте кровяное давление,
температуру.
– Все уже сделано.
– Тогда приступайте к наркозу.
Сестра ушла.
– Так и быть, – сказал Дюран, решившись. – Я дам вам тысячу.
– Две тысячи, – поправил Равик.
Дюран в нерешительности теребил свою седую эспаньолку.
– Послушайте, Равик, – сказал он наконец проникновенным тоном. – Как эмигрант,
которому запрещено практиковать…
– Я не вправе оперировать и у вас, – спокойно договорил Равик. Теперь он ждал
традиционного заявления о том, что должен быть благодарным стране, приютившей его.
Однако Дюран воздержался от этого. Он видел, что время уходит, а он ничего не может
добиться.
– Две тысячи… – произнес он с такой горечью, словно с этими словами из его рта вылетели
две тысячефранковые кредитки. – Придется выложить из собственного кармана. А я-то думал,
вы не забыли, что я для вас сделал.
Дюран ждал ответа. Удивительно, до чего кровопийцы любят морализировать, подумал
Равик, Этот старый мошенник с ленточкой Почетного Легиона упрекает меня в шантаже, тогда
как должен бы сам сгореть со стыда. И он еще считает, что прав.
