Вместо ответа она молча повернулась и показала свой могучий зад. Он был весь в синих
кровоподтеках. Видимо, кто-то ее здорово отлупил.
– Надеюсь, клиент тебе хорошо заплатил, – сказал Равик. – Это не шутки.
Ивонна покачала головой.
– Ни одного сантима, доктор. Клиент тут ни при чем.
– Значит, ты сама получаешь от этого удовольствие. Не знал, что тебе это нравится.
Ивонна снова отрицательно покачала головой; на ее лице появилась довольная, загадочная
улыбка. Ситуация ей явно нравилась. Она чувствовала себя важной персоной.
– Я не мазохистка, – сказала она, гордясь знанием такого слова.
– Так что же это? Поскандалили?
Ивонна немного помолчала.
– Это любовь, – сказала она затем и блаженно говела плечами.
– Ревность?
– Да.
Ивонна сияла.
– Должно быть, очень больно?
– От этого не бывает больно.
Она осторожно улеглась.
– Знаете, доктор, мадам Роланда сперва не хотела пускать меня к гостям. «Хотя бы на
часок, – сказала я ей. – Попробуем хотя бы часок! Вот увидите!» И теперь у меня такой успех,
как никогда.
– Почему?
– Не знаю. Попадаются типы, которые от этого прямо-таки с ума сходят. Это их возбуждает.
За последние три дня я принесла выручки на двести пятьдесят франков больше. Долго еще будет
видно?
– По крайней мере, недели две-три.
Ивонна прищелкнула языком.
– Если так, удастся справить новую шубу. Лиса – отлично выкрашенные кошачьи шкурки.
– А не хватит, твой друг легко сможет помочь – снова отлупит.
– Этого он никогда не станет делать, – живо ответила Ивонна. – Он не из таких… Не какая-
нибудь расчетливая сволочь, знаете ли. Он делает это только от страсти. Когда на него находит.
А так ни за что – хоть на коленях проси.
– Характер! – Равик поднял глаза. – Ты здорова, Ивонна.
Она встала.
– Тогда я пошла, внизу меня уже поджидает старик с седой бороденкой. Показала ему
рубцы. Чуть не взбесился. Дома ему и словечка не дают сказать. Небось спит и видит, как бы
излупить свою старуху. – Она звонко расхохоталась. – Доктор, до чего же смешны люди, правда?
Самодовольно покачивая бедрами, Ивонна вышла.
Равик вымыл руки. Затем прибрал инструменты и подошел к окну. Над домами нависли
серебристо-серые сумерки. Голые деревья тянулись из асфальта, словно черные руки мертвецов.
В окопах, засыпанных землей, ему случалось видеть такие руки. Он открыл окно. Час
нереальности, колеблющийся между днем и ночью. Час любви в маленьких отелях – для
женатых мужчин, которые по вечерам, исполненные достоинства, восседают за семейным
столом. Час, когда на ломбардской низменности итальянки уже произносят felissima notte.
[14]
Час отчаяния и грез.
Он закрыл окно. Казалось, в комнате сразу стало гораздо темнее. Влетели тени, забились в
уголки и завели беззвучный разговор. Бутылка коньяку, припасенная Роландой, сверкала на
