концентрационном лагере. Через день привели одного из беглецов – писателя. Равик смотрел на
этот полутруп и не мог узнать даже голоса. Хааке допрашивал его еще целую неделю, пока он не
умер. Равика отправили в концентрационный лагерь… Потом… госпиталь… Бегство из
госпиталя… Над Триумфальной аркой висела серебряная луна. Фонари вдоль Елисейских Полей
качались на ветру. Яркий свет дробился в бокалах… Все это неправдоподобно: эти бокалы, эта
луна, эта улица, эта ночь и этот час, овевающий меня, чужой и знакомый, словно он был уже
однажды в другой жизни, на другой планете… Они неправдоподобны, эти воспоминания о
прошедших, затонувших годах, живых и все же мертвых, воспоминания, фосфоресцирующие в
моем мозгу и окаменевшие в словах… Неправдоподобно и то, что неустанно струится во мраке
моих жил, с температурой 36, 7, солоноватое на вкус, четыре литра тайны и безостановочного
движения – кровь, приливающая к нервным узлам; невидимый пакгауз, именуемый памятью,
поместили в ничто, из него всплывает ввысь звезда за звездой, год за годом – то светлый, то
кровавый, словно Марс над улицей Берри, а то и совсем тускло мерцающий и весь в пятнах…
Вот оно, небо воспоминаний, под которым беспокойная современность творит свои запутанные
дела.
Зеленый свет мести. Город, тихо плывущий в ущербном сиянии луны, в гуле автомобильных
моторов. Длинные, нескончаемые ряды домов, протянувшиеся вдоль бесконечных улиц; ряд
окон, а за ними – целые пачки человеческих судеб… Биение миллионов человеческих сердец,
словно беспрерывное биение сердец миллионносильного мотора, медленно, медленно
движущегося дорогой жизни, с каждым ударом, миллиметр за миллиметром, приближаясь к
смерти.
Он встал. Елисейские Поля были безлюдны. Лишь кое-где на углах попадались одинокие
проститутки. Дойдя до Рон Пуэн, он повернул обратно к Триумфальной арке. Он перешагнул
цепь ограждения и очутился у могилы Неизвестного солдата. Маленькое голубоватое пламя
мерцало в полумраке. Рядом лежал увядший венок. Равик пересек площадь Этуаль и вошел в
бистро: именно отсюда, как ему казалось, он впервые увидел Хааке. Несколько шоферов за
столиками пили пиво. Он устроился у окна, где сидел в тот раз, и заказал чашку кофе. Улица за
окном была пустынна. Шоферы беседовали о Гитлере. Они находили его смешным и пророчили
ему скорый конец, если только он посмеет подступиться к линии Мажино.
Равик неотрывно смотрел в окно. Зачем я торчу здесь? – подумал он. С тем же успехом я
мог бы сидеть в любом другом месте. Он взглянул на часы. Около трех. Слишком поздно. Хааке
– если это был он – в такую пору не станет разгуливать по городу.
На тротуаре показалась проститутка. Она заглянула в окно и пошла дальше. Вернется –
встану и уйду, подумал он. Проститутка вернулась. Он не уходил. Если снова вернется, значит,
Хааке нет в Париже, тогда непременно уйду, решил он. Проститутка вернулась. Она кивнула ему
и прошла мимо. Он продолжал сидеть. Она снова вернулась. Он не уходил.
Кельнер начал убирать помещение. Шоферы расплатились и вышли. Кельнер выключил
свет над стойкой. Зал наполнился грязноватым сумраком занимавшегося утра. Равик рассеянно
посмотрел вокруг.
– Получите с меня, – сказал он.
Ветер усилился. Похолодало. Облака поднялись выше и поплыли быстрее. Он остановился
перед отелем, где жила Жоан. Все окна были темны. Только в одном за портьерой брезжил свет
лампы. Это была комната Жоан. Он знал – она не любила возвращаться в темную комнату. Она
не выключила свет, потому что сегодня не пойдет к нему. Он снова посмотрел наверх и вдруг
показался себе смешным и нелепым. Почему он не захотел с ней встретиться? Сибилла давным-
давно исчезла из его памяти, осталось лишь воспоминание о ее смерти.
