– Не помню. И не хочу вспоминать. Тогда все было по-другому.
– Всегда все бывает по-другому.
Она улыбнулась ему. Ее лицо было светлым и открытым, как цветок с редкими лепестками,
который раскрывается, ничего не тая.
– Это было два года назад, в Милане… – сказала она, – и продолжалось недолго…
– Ты была тогда одна?
– Нет. С другим. А он был очень несчастен, ревнив и ничего не понимал.
– Конечно, не понимал.
– Ты бы все понял. А он устраивал жуткие сцены. – Она взяла с дивана подушку, положила
за спину и устроилась поудобнее. – Он ругался. Называл меня проституткой, предательницей,
неблагодарной. И все это была неправда. Я не изменяла ему, пока любила. А он не понимал, что
я его больше не люблю.
– Этого никто никогда не понимает.
– Нет, ты бы понял. Но тебя я буду любить всегда. Ты другой, и все у нас с тобой по-
другому. Он хотел меня убить. – Она рассмеялась. – В таком положении они всегда грозятся
убить. Через несколько месяцев другой тоже хотел меня убить.
Но никто никогда этого не делает. А вот ты никогда не захочешь меня убить.
– Разве что с помощью кальвадоса, – сказал Равик. – Дай-ка бутылку. Слава тебе, Господи,
наконец-то мы заговорили по-человечески. Несколько минут назад я изрядно струсил.
– Оттого что я тебя люблю?
– Незачем начинать все сначала. Это вроде прогулки в фижмах и парике. Мы вместе,
надолго ли, нет ли – кто знает? Мы вместе, и этого достаточно. К чему нам всякие церемонии?
– «Надолго ли, нет ли…» – мне это не нравится. Однако все это только слова. Ты не
бросишь меня. Впрочем, и это только слова, сам знаешь.
– Безусловно. Тебя когда-нибудь бросал человек, которого ты любила?
– Да. – Она взглянула на него. – Один из двух всегда бросает другого. Весь вопрос в том, кто
кого опередит.
– И что же ты делала?
– Все! – Она взяла у него рюмку и допила остаток. – Все! Но ничто не помогало. Я была
невероятно несчастна.
– И долго?
– С неделю.
– Не так уж долго.
– Это целая вечность, если ты по-настоящему несчастен. Я была настолько несчастна – вся,
полностью, что через неделю мое горе иссякло. Несчастны были мои волосы, мое тело, моя
кровать, даже мои платья. Я была до того полна горя, что весь мир перестал для меня
существовать. А когда ничего больше не существует, несчастье перестает быть несчастьем. Ведь
нет ничего, с чем можно его сравнить. И остается одна опустошенность. А потом все проходит и
постепенно оживаешь.
Она поцеловала его руку. Он почувствовал ее мягкие, осторожные губы.
– О чем ты думаешь? – спросила она.
– Так, ни о чем особенном, – ответил он. – Думаю, например, о том, что ты невинна душой,
как дикарка. Испорчена до мозга костей и ничуть не испорчена. Это очень опасно для других.
Дай рюмку. Выпьем за моего друга Морозова, знатока человеческих сердец.
– Я не люблю Морозова. Нельзя ли выпить за кого-нибудь другого?
– Разумеется, ты не любишь Морозова. Ведь у него верный глаз. Тогда выпьем за тебя.
– За меня?
