– Да, за тебя.
– Я не опасна, – сказала Жоан. – Мне самой грозит опасность, но я не опасна.
– Ты не можешь думать иначе, и это в порядке вещей. С тобой никогда ничего не случится.
Салют!
– Салют. Но ты меня не понимаешь.
– А понимают ли люди вообще друг друга? Отсюда все недоразумения на свете. Дай-ка
бутылку.
– Ты так много пьешь! Зачем тебе столько пить?
– Жоан, – сказал Равик. – Настанет день, и ты скажешь: «Слишком много». «Ты слишком
много пьешь», – скажешь ты, искренне желая мне добра. В действительности, сама того не
сознавая, ты захочешь отрезать мне все пути в некую область, не подчиненную тебе. Салют!
Сегодня у нас праздник. Мы доблестно избежали патетики, грозной тучей надвинувшейся на
нас. Убили ее той же патетикой. Салют!
Он почувствовал, как она вздрогнула. Упираясь ладонями в пол, она слегка выпрямилась и
посмотрела на него. Глаза ее были широко раскрыты, волосы отброшены назад, купальный халат
соскользнул с плеч – в темноте она чем-то напоминала светлую юную львицу.
– Я знаю, – спокойно сказала она. – Ты смеешься надо мной. Я это знаю, но мне все равно.
Я чувствую, что снова живу, и чувствую это всем своим существом… Я дышу не так, как дышала,
мой сон уже не тот, что прежде, мои пальцы снова стали чуткими, и руки мои не пусты, и мне
безразлично, что ты обо всем этом думаешь и что скажешь… Ничуть не задумываясь, я с разбегу
бросаюсь в омут… И я счастлива… Я без опаски говорю тебе об этом, пусть даже ты будешь
смеяться и издеваться надо мной.
Равик помолчал.
– Я вовсе не издеваюсь над тобой, – проговорил он наконец. – Я издеваюсь над собой,
Жоан… Она прильнула к нему.
– Но зачем же? Откуда в тебе эта строптивость? Откуда?
– Строптивость тут ни при чем. Просто я не такой быстрый, как ты.
Она отрицательно покачала головой.
– Дело не только в этом. Какая-то часть тебя хочет одиночества. Я все время словно
наталкиваюсь на какую-то стену.
– Этой стены нет, Жоан. Есть другое – я старше тебя на пятнадцать лет. Далеко не все люди
могут распоряжаться собственной жизнью, как домом, который можно все роскошнее
обставлять мебелью воспоминаний. Иной проводит жизнь в отелях, во многих отелях. Годы
захлопываются за ним, как двери отдельных номеров… И единственное, что остается, – это
крупица мужества. Сожалений не остается.
Она долго сидела молча. Равик не знал, слушала ли она его. Он глядел в окно и чувствовал,
как в жилах переливается сверкающий кальвадос. Удары пульса смолкли, поглощенные
просторной, емкой тишиной, в которой заглохли пулеметные очереди без устали тикающего
времени. Над крышами взошла расплывчатая красная луна, напоминая купол мечети,
наполовину окутанный облаками. Мечеть медленно поднималась, а земля тонула в снежном
вихре.
– Я знаю, – сказала Жоан, положив руки ему на колени и уткнувшись в них подбородком, –
глупо рассказывать тебе о прошлом. Я могла бы промолчать или солгать, но не хочу. Отчего не
рассказать тебе всю мою жизнь? Рассказать ее без вся – ких прикрас? Ведь теперь она кажется
мне только смешной, и я сама не понимаю ее. Хочешь – смейся над ней, хочешь – надо мной…
Равик посмотрел на Жоан. Она стояла перед ним на коленях, подмяв белые хризантемы
вместе с подложенной под них газетой.
