Ну, а появление Хааке в Париже? Какое это имеет отношение к Жоан? И даже ко мне
самому? Не глупец ли я? Гоняюсь за миражом, за тенью страшных, спутавшихся в клубок
воспоминаний, попал во власть какого-то темного движения души… Зачем снова рыться в шлаке
мертвых лет, оживших благодаря нелепому, проклятому сходству, зачем ворошить прошлое, если
опять так больно начинает кровоточить едва залеченная рана? Ведь я ставлю под угрозу все, что
воздвиг в себе самом, и единственного человека, который по-настоящему привязан ко мне. Да и
стоит ли думать о прошлом? Разве я сам не внушал себе это тысячу раз? И разве иначе я мог бы
спастись? Что бы со мной вообще сталось?
Равик почувствовал, как тает свинцовая тяжесть в теле. Он глубоко вздохнул. Ветер резкими
порывами проносился вдоль улиц. Он снова посмотрел на освещенное окно. Там был человек,
для которого он что-то значит, человек, кому он дорог, человек, чье лицо светлело, когда он
приходил, – и все это он едва не принес в жертву бредовой иллюзии, одержимости, нетерпеливо
отвергающей все ради призрачной надежды на месть…
Чего он, собственно, хотел? Зачем сопротивлялся? Зачем восставал? Жизнь предлагала
себя, а он ее отвергал. И не потому, что ему предлагалось слишком мало, – напротив, слишком
много. Неужели нельзя уразуметь это без того, чтобы над головой не пронеслась гроза кровавого
прошлого? Он вздрогнул. Сердце, подумал он. Сердце! Как оно готово на все отозваться. Как
учащенно бьется оно! Окно, одиноко светящееся в ночи, отсвет другой жизни, неукротимо
бросившейся ему навстречу, открытой и доверчивой, раскрывшей и его душу. Пламя вожделения,
блуждающие огни нежности, светлые зарницы, вспыхивающие в крови… Все это было знакомо,
давно знакомо, настолько, что казалось, сознание никогда больше не захлестнет золотистое
смятение любви… И все-таки он стоит ночью перед третьеразрядным отелем, и ему чудится –
задымился асфальт, словно с другой стороны земли, сквозь весь земной шар, с голубых
Кокосовых островов пробивается тепло тропической весны, оно просачивается через океаны,
через коралловые заросли, лаву, мрак, мощно и неодолимо прорывается здесь, в Париже, на
жалкой улице Понселе, в ночи, полной мести и прошлого, неся с собой аромат мускуса и
мимозы… И вдруг непонятно откуда приходит умиротворение…
«Шехерезада» была переполнена. Жоан сидела в обществе нескольких мужчин. Она тотчас
заметила Равика. Он остановился в дверях. Зал тонул в дыму и музыке. Сказав что-то своим
соседям по столику, Жоан быстро подошла к нему.
– Равик…
– Ты еще занята?
– А что?
– Уйдем отсюда.
– Но ты ведь сказал…
– С этим покончено. Ты еще занята?
– Нет. Надо только предупредить вон тех за столиком, что я ухожу.
– Поскорее… Жду тебя у входа, в такси.
– Хорошо. – Она остановилась. – Равик…
Он посмотрел на нее.
– Ты пришел ради меня? – спросила она.
Он помедлил с ответом.
– Да, – тихо сказал он. Ее трепетное лицо тянулось ему навстречу. – Да, Жоан. Ради тебя.
Только ради тебя!
Она просияла.
– Пойдем, – сказала она. – Пойдем! Что нам за дело до этих людей.
