Они ехали по улице Льеж.
– Что случилось, Равик?
– Ничего.
– Я так испугалась.
– Забудь. Ничего не случилось.
Жоан посмотрела на него.
– Мне показалось, ты никогда больше не придешь.
Он наклонился к ней. Она дрожала.
– Жоан, – сказал он. – Не думай ни о чем и ни о чем не спрашивай. Видишь огни фонарей и
тысячи пестрых вывесок? Мы живем в умирающее время, а в этом городе все еще клокочет
жизнь. Мы оторваны от всего, у нас остались одни только сердца. Я был где-то на луне и теперь
вернулся… И ты здесь, и ты – жизнь. Ни о чем не спрашивай. В твоих волосах больше тайны,
чем в тысяче вопросов. Впереди ночь, несколько часов, целая вечность… пока за окном не
загремит утро. Люди любят друг друга, и в этом – все! Это и самое невероятное, и самое простое
на свете. Я это почувствовал сегодня… Ночь растаяла, преобразилась в цветущий куст, и ветер
доносит аромат земляники… Без любви человек не более чем мертвец в отпуске, несколько дат,
ничего не говорящее имя. Но зачем же тогда жить? С таким же успехом можно и умереть…
Свет фонарей врывался в окна такси, как вращающийся луч маяка в темноту судовой каюты.
Глаза Жоан на бледном лице казались то прозрачными, то совсем черными.
– Мы не умираем, – прошептала она, прижимаясь к Равику.
– Нет. Мы не умираем. Умирает время. Проклятое время. Оно умирает непрерывно. А мы
живем. Мы неизменно живем. Когда ты просыпаешься, на дворе весна, когда засыпаешь – осень,
а между ними тысячу раз мелькают зима и лето, и, ес – ли мы любим друг друга, мы вечны и
бессмертны, как биение сердца, или дождь, или ветер, – и это очень много. Мы выгадываем дни,
любимая моя, и теряем годы! Но кому какое дело, кого это тревожит? Мгновение радости – вот
жизнь! Лишь оно ближе всего к вечности. Твои глаза мерцают, звездная пыль струится сквозь
бесконечность, боги дряхлеют, но твои губы юны. Между нами трепещет загадка – Ты и Я, Зов и
Отклик, рожденные вечерними сумерками, восторгами всех, кто любил… Это как сон лозы,
перебродивший в бурю золотого хмеля… Крики исступленной страсти… Они доносятся из
самых стародавних времен… Бесконечный путь ведет от амебы к Руфи, и Эсфири, и Елене, и
Аспазии, к голубым Мадоннам придорожных часовен, от рептилий и животных – к тебе и ко
мне…
Она прижалась к нему и не шевелилась, бледная, самозабвенно преданная, а он склонился
над ней и говорил, говорил; и вначале ему чудилось, будто кто-то заглядывает через плечо,
какая-то тень, и, смутно улыбаясь, беззвучно говорит вместе с ним, и он склонялся все ниже и
чувствовал, как она устремляется ему навстречу… Так было еще мгновение… Потом все
исчезло…
