его в ведро. Дальше. Почему во Франции шьют реверденом? Снять зажим! Тепленькое брюшко
важного чиновника с годовым окладом в тридцать – сорок тысяч франков. Откуда у него десять
тысяч на операцию? Где он достает остальное? Когда-то это брюшко играло в камушки. Шов
ложится хорошо. Очень аккуратно… Две тысячи франков все еще написаны на лице Дюрана,
хотя оно наполовину спрятано под маской. Эти деньги – в его глазах. В каждом зрачке – по
тысяче. Любовь портит характер. Разве стал бы я иначе шантажировать этого рантье и
подрывать его веру в божественность установленного миропорядка и законов эксплуатации?
Завтра он с елейным видом подсядет к постели брюшка и услышит слова благодарности за свою
работу… Осторожно, еще один зажим!.. Брюшко – это неделя жизни с Жоан в Антибе. Неделя
света среди пепельного смерча эпохи. Кусочек голубого неба перед грозой… А теперь
подкожный слой. Первосортный шов – все-таки две тысячи франков. Зашить бы ему и ножницы
– на память о Майере. Белый свет ламп – как они шипят! Почему так путаются мысли?
Вероятно, газеты. Радио. Бесконечная болтовня лжецов и трусов. Лавина дезориентирующих
слов. Сбитые с толку мозги. Приемлют любое демагогическое дерьмо. Разучились жевать
черствый хлеб познания. Беззубые мозги. Слабоумие. Так, и это готово. Осталось зашить кожу.
Через неделю-другую он опять сможет высылать из Франции трясущихся от страха беженцев. А
вдруг без желчного пузыря он станет добрее? Если только не умрет. Впрочем, такие умирают в
восемьдесят лет, осыпанные почестями, про – никнутые чувством глубокого уважения к себе,
окруженные гордыми внуками… Готово. Убрать его!
Равик снял перчатки и маску. Высокопоставленный чиновник выскользнул на бесшумных
колесах из операционной. Равик поглядел ему вслед. Знал бы ты, Леваль, подумал он, что твой
сверхлегальный желчный пузырь позволит мне, нелегальному беженцу, провести несколько в
высшей степени нелегальных дней на Ривьере!
Он начал мыть руки. Рядом стоял Дюран. Он тоже неторопливо и методично мыл руки,
руки старика с высоким кровяным давлением. Он тщательно тер пальцы и в такт медленно
двигал челюстью, словно размалывал зерно. Когда прекращалось растирание, прекращалось и
жевание. Стоило ему снова начать тереть – и жевание возобновлялось. На сей раз он мыл руки
особенно медленно и долго. Видимо, хочет хоть на несколько минут оттянуть расставание с
двумя тысячами франков, подумал Равик.
– Чего вы ждете? – спросил Дюран немного погодя.
– Чека.
– Я пришлю вам деньги, когда пациент мне заплатит. Это будет через несколько недель
после его выписки из клиники.
Дюран взял полотенце и вытерся. Затем налил на ладонь одеколон «д'Орсэ» и растер руки.
– Надеюсь, настолько-то вы мне доверяете… Не так ли? – спросил он.
Жулик, подумал Равик. Хочет еще немного унизить меня.
– Вы же сказали, что пациент – ваш друг и оплатит только ваши издержки.
– Да… – неопределенно ответил Дюран.
– Что ж… Издержки будут невелики. Материал и оплата сестрам. Клиника принадлежит
вам. Посчитайте сто франков за все. Можете их удержать. Отдадите потом.
– Доктор Равик, – заявил Дюран и выпрямился. – Издержки, к сожалению, оказались зна –
чительно выше, чем я предполагал. Ваши две тысячи франков – это тоже издержки. Я должен
посчитать их пациенту. – Он понюхал свои надушенные руки. – Так что…
Дюран улыбнулся. Желтые зубы резко контрастировали с белоснежной бородкой. Словно
кто-то помочился в снег, подумал Равик. И все-таки он мне заплатит.
Вебер одолжит мне в счет гонорара. Но этот старый козел не дождется, чтобы я его снова
просил. Этого удовольствия я ему не доставлю.
