тяжелого, свинцового дурмана, оглушать себя… Превращать ночи в дни и дни в ночи… Днем
снились иные сны, без этой потерянности и отрешенности от всего. По ночам он старался не
спать. Сколько раз он возвращался в отель, когда рассвет уже вползал в город! Или ждал в
«катакомбе» и пил со всяким, кто готов был с ним пить. Потом из «Шехерезады» приходил
Морозов, и они пили вместе под чахлой пальмой в зале без окон, где только по стрелкам часов
можно определить, настало ли уже утро. Так пьянствуют в подводной лодке… Конечно, со
стороны очень легко укоризненно покачивать головой и призывать к благоразумию. Будь оно
трижды проклято, это благоразумие! Все не так просто! Жизнь есть жизнь, она не стоит ничего
и стоит бесконечно много. От нее можно отказаться – это нехитро. Но разве одновременно не
отказываешься и от мести, от всего, что ежедневно, ежечасно высмеивается, оплевывается, над
чем глумятся, что зовется верой в человечность и в человечество? Эта вера живет вопреки всему.
Хоть она и пуста, твоя жизнь, но ее не выбросишь, как стреляную гильзу! Она еще сгодится для
борьбы, когда настанет час, она еще понадобится. Не ради себя самого, и даже не во имя мести –
как бы слепо ты ни жаждал ее, – не из эгоизма и даже не из альтруизма – так или иначе, но все
равно надо вытаскивать этот мир из крови и грязи, и пусть ты вытащишь его хоть на вершок –
все равно важно, что ты непрестанно боролся, просто боролся. И пока ты дышишь, не упускай
случая возобновить борьбу. Но ожидание разъедает душу. Быть может, оно вообще безнадежно.
К тому же в глубине души живет страх, что, когда пробьет час, ты окажешься разбитым,
подточенным, истомленным этим нескончаемым ожиданием, слишком выдохшимся, и не
сможешь встать в строй и зашагать в одной шеренге с другими! Не потому ли ты пытался
вытоптать в своей памяти все, что гложет нервы, безжалостно вытравить все это сарказмом,
иронией и даже какой-то особой сентиментальностью, бежать, укрыться в другом человеке, в
чужом «я»? И все же снова и снова тобой овладевает бессилие, отдавая тебя на милость сна и
призраков прошлого.
Луна сползла под крестовину оконной рамы. Она уже не походила на нимб святого. То был
жирный, непристойный соглядатай, похотливо заглядывающий в чужие окна и постели. Равик
совсем уже проснулся. На этот раз сон был еще не так страшен. Он видел другие, пострашней.
Но ведь ему давно уже ничего не снилось. Давно? Он попробовал вспомнить… да, пожалуй, с
того времени, как он перестал спать один.
Он пошарил рукой около кровати. Бутылки не было. С некоторых пор она стояла не у
кровати, а на столике в углу комнаты. Равик поколебался с минуту. Можно было не пить. Он это
знал. Но можно было и выпить. Равик встал, босиком подошел к столику, нашел рюмку,
откупорил бутылку и выпил. То был остаток старого кальвадоса. Он поднес рюмку к окну. В
лунном свете она мерцала, как опал. Водка не должна стоять на свету, подумал он, будь то
солнце или луна. Раненые солдаты, в полнолуние пролежавшие всю ночь в поле, ослабевали
больше, чем в темные ночи. Равик по – качал головой, допил рюмку и налил другую. Взглянув на
Жоан, он увидел, что она широко открытыми глазами смотрит на него. Равик замер. Видит ли
она его?
– Равик, – позвала Жоан.
– Да…
Она вздрогнула, словно только сейчас проснулась.
– Равик, – сказала она изменившимся голосом, – что ты там делаешь?
– Захотелось немного выпить.
– Что с тобой?.. – Жоан приподнялась. – В чем дело? – растерянно спросила она. –
Случилось что-нибудь?
– Ничего.
Она откинула волосы со лба.
