коса смерти…
Равик свернул в Сен-Рафаэль. Маленький четырехугольник гавани кишел парусниками и
моторными лодками. Кафе на набережной выставили пестрые зонты. За столиками сидели
загорелые женщины. До чего все это знакомо, подумал Равик. Изменчивый, нежный лик жизни
– соблазны веселья, беспечность, игра… До чего же все это знакомо, хотя давно уже ушло в
прошлое. Когда-то и я так жил, порхал мотыльком и думал, что в этом жизнь… Машина в
крутом вираже вынеслась на шоссе и помчалась прямо в пылающий закат…
В отеле ему сообщили, что звонила Жоан и просила не ждать ее к ужину. Равик спустился в
ресторан «Иден Рок». Там было почти пусто: по ве – черам вся публика отправлялась в Жюан-
ле-Пен или в Канн. Он выбрал столик на террасе, построенной на скале и напоминавшей
корабельную палубу. Внизу под ним пенился прибой. С горизонта, объятого пламенем заката,
набегали волны: темно-красные и зеленовато-синие вдали, ближе к берегу они приобретали
более светлый, золотисто-красный или оранжевый оттенок. Волны все накатывались и
накатывались, принимая на свои гибкие спины опускающиеся сумерки и расплескивая их
разноцветной пеной на прибрежные скалы.
Равик долго сидел на террасе. Он ощущал какой-то внутренний холод и глубокое
одиночество. Трезво и бесстрастно размышлял он о будущем. Оттяжка возможна, он это знал –
мало ли существует уловок и шахматных ходов. Но он знал также, что никогда не воспользуется
ими. Все зашло слишком далеко. Уловки хороши для мелких интрижек. Здесь же оставалось
лишь одно – выстоять, выстоять до конца, не поддаваясь самообману и не прибегая к уловкам.
Равик поднял на свет бокал С прозрачным легким вином Прованса. Прохладный вечер,
терраса, потонувшая в грохоте морского прибоя, небо в улыбке закатного солнца, полное
колокольного перезвона далеких звезд… А во мне, подумал он, горит прожектор, его холодный
луч выхватывает из мрака будущего немые месяцы, скользит по ним и снова шарит во тьме, и я
уже знаю все и хотя еще не чувствую боли, но твердо знаю – боль придет, и жизнь моя вновь
прозрачна – как этот бокал, полный чужого вина, которое не долго останется в нем – иначе оно
перестоит, превратится в уксус, уксус перебродившей страсти.
Все неминуемо оборвется. В ее жизни, такой чужой, многое еще только начинается. Разве
ее удержишь? Невинно и ни с чем не считаясь, словно растение к свету, тянется она к
соблазнам, к пестрому многообразию более легкой жизни. Ей хочется будущего, а я могу
предложить лишь крохи жалкого настоящего. Правда, еще ничего не про – изошло. Но это не
важно. Все всегда предрешено заранее, а люди не сознают этого и момент драматической
развязки принимают за решающий час, хотя он уже давно беззвучно пробил.
Равик допил бокал. Теперь у вина был совсем другой вкус. Он снова наполнил бокал и
выпил. Вино было опять прежним – пенистым и светлым.
Он расплатился и отправился в Канн, в казино.
Равик играл расчетливо, делая небольшие ставки. Внутренний холодок еще не прошел, и он
знал, что будет выигрывать, пока этот холодок не исчезнет. Он поставил на последнюю дюжину,
на квадрат двадцать семь, и еще на двадцать семь отдельно. За час он выиграл три тысячи
франков, удвоил ставку на квадрат и поставил еще на четыре номера.
Он заметил, как в зал вошла Жоан. Она переоделась; видимо, вернулась в отель сразу же
после его ухода. С ней были те двое мужчин, которые увезли ее на моторной лодке: бельгиец
Леклерк и американец Наджент, – так они представились ему при знакомстве. Жоан была
удивительно хороша. На ней было белое вечернее платье в крупных серых цветах. Он купил его
накануне отъезда. Увидев платье, она, слегка вскрикнув, бросилась к Равику. «Откуда ты так
