Равик молчал. Оставить, подумал он. Оставить тебя! И как это могло взбрести мне в голову
несколько часов назад, в Канне?
Жоан положила руку ему на плечо.
– Вот и конец празднику, – сказала она. – Мы возвратимся домой и проведем ночь вместе.
Как чудесно! Как чудесно жить цельной, а не ущербной жизнью. Я переполнена тобой и
совершенно спокойна, во мне больше не осталось места ни для чего. Вернемся же домой, в наше
взятое напрокат «домой», в белый отель, похожий на домик в саду.
Машина скользила вниз по виткам шоссе. Утренние сумерки постепенно рассеивались.
Земля пахла росой. Равик выключил фары. Когда они выехали на Корниш,
[17]
им встретились
тележки с цветами и овощами, направляющиеся в Ниццу. Затем они обогнали кавалерийский
отряд. Сквозь гудение мотора слышался нестройный топот конских копыт. Неестественно
звонкое цоканье подков по щебенке шоссе. Темные лица всадников в бурнусах.
Равик взглянул на Жоан. Она ответила ему улыбкой. Бледное, утомленное, еще более
тонкое, чем обычно лицо. В своей нежной усталости оно казалось ему прекраснее, чем когда-
либо, этим волшебным сумрачно-тихим утром, уже полностью поглотившим вчерашний день, но
еще не обозначенным никаким определенным часом. Чудесное утро безмятежно парило над
землей, не ведая времени, страхов и сомнений…
Впереди показалась и стала медленно надвигаться на них размашистая дуга
Антибской бухты. Становилось все светлей. Как бы заслоняя собою голубеющий день, в
бухте маячили серые силуэты четырех военных кораблей: крейсер и три эсминца. Видимо, они
пришли ночью. Низкие, угрожающие, безмолвные, стояли они на фоне отступающего перед
ними неба. Равик посмотрел на Жоан. Она уснула, положив голову ему на плечо.
