всецело в его власти.
– Нагло? – Равик изумленно взглянул на него. – Вы называете это наглостью? Но мы же с
вами не в начальной школе и не в приюте для раскаявшихся преступников! Я вынужден
защищаться, а вы хотите, чтобы я чувствовал себя жуликом, вымаливающим приговор помягче. И
все только потому, что я не нацист и не имею документов. Но нет, мы не считаем себя
преступниками, хотя нас уже сажали в тюрьмы, таскали по полицейским участкам и всячески
унижали; мы хотим выжить – вот что дает нам силы бороться. Неужели вы этого не понимаете?
Бог мой, при чем же тут наглость?
Леваль оставил его слова без ответа.
– Вы занимались врачебной практикой? – спросил он.
– Нет…
Рубец, наверно, стал теперь почти незаметен, подумал Равик. Я хорошо зашил шов. С меня
семь потов сошло, пока я вырезал тебе весь жир. Но после ты так много жрал, что снова
отрастил себе брюхо. Жрал и пил.
– В этом кроется величайшая опасность для Франции, – заявил Леваль. – Без ведома влас –
тей, совершенно бесконтрольно вы обделываете свои грязные делишки. И кто знает, с каких уже
пор! Не воображайте, будто я поверил вам насчет этих трех недель. Одному Богу известно, куда
только вы не совали свои руки, в каких только махинациях не замешаны.
Я совал свои руки в твое брюхо с заплывшей жиром печенью и застоявшейся желчью, думал
Равик. Если бы не я, твой друг Дюран убил бы тебя самым гуманным и идиотским образом,
благодаря чему сделался бы еще более знаменитым хирургом и брал бы за операции вдвое
дороже.
– Да, да, величайшая опасность, – повторил Леваль. – Вам запрещено практиковать, и вы
хватаетесь за все, что подвернется под руку, это совершенно ясно. Я консультировался с одним
из наших крупнейших авторитетов, он полностью согласен со мной. Если вы имеете хоть
малейшее отношение к медицине, его имя должно быть вам известно…
Нет, подумал Равик. Это невозможно. Он не назовет имя Дюрана. Жизнь не сыграет со
мной такой шутки.
– Это профессор Дюран, – с достоинством произнес Леваль. – Он открыл мне всю
подноготную. Санитары, студенты-недоучки, массажисты, ассистенты выдают себя здесь за
крупных немецких врачей. Разве за ними уследишь? Недозволенное хирургическое
вмешательство, тайные аборты, темные сделки с акушерками, шарлатанство… На что они
только не пускаются! И как бы строги мы ни были – все будет мало.
Дюран, думал Равик. Мстит за две тысячи франков. Кто же теперь оперирует за него?
Скорее всего, Бино. Вероятно, помирились…
Он поймал себя на том, что совсем не слушает Леваля, и, лишь когда тот назвал Вебера,
снова насторожился.
– Некий доктор Вебер ходатайствует за вас. Вы знакомы с ним?
– Весьма поверхностно.
– Он заходил ко мне.
Неожиданно Леваль замер, бессмысленным взглядом утсавившись в пространство. Затем
громко чихнул, достал платок, обстоятельно высморкался, осмотрел платок и, сложив, снова
спрятал в карман.
– Ничем не могу вам помочь. Мы вынуждены быть строгими. Вас вышлют.
– Догадываюсь.
– Вы были уже во Франции?
– Нет.
