разговор? Ровным счетом ничего. Ни мне, ни Жоан. Его так и подмывало вернуться в будку,
позвонить снова и сказать все, что он, собственно, хотел сказать. Объяснить, почему он не
может увидеться с ней. Объяснить, что он не хочет показаться в таком виде, предстать перед ней
в обличий грязного арестанта. Но он выкрутится и на этот раз, и все будет по-прежнему.
– Пожалуй, нам пора идти, – сказал полицейский.
– Пошли…
Равик подозвал кельнера.
– Дайте мне две бутылки коньяку, газеты, какие у вас есть, и десять пачек «Капорал». И
принесите счет.
Он посмотрел на полицейского.
– Вы мне позволите взять все это в тюрьму?
– Человек есть человек, – ответил полицейский.
Кельнер принес коньяк и сигареты.
– Откупорьте, пожалуйста, – попросил Равик, аккуратно рассовывая пачки сигарет по
карманам.
Бутылки он заткнул пробками так, чтобы их можно было открыть без штопора, и сунул во
внутренний карман пальто.
– Ловко это у вас получается, – сказал полицейский.
– Привычка, как ни прискорбно. Скажи мне кто-нибудь в детстве, что на старости лет я
буду снова играть в индейцев, – ни за что бы не поверил.
Поляк и писатель страшно обрадовались коньяку. Водопроводчик спиртного не признавал.
Он пил только пиво и уверял, что лучшего, чем в Берлине, нигде не найти. Равик лежал на койке
и читал газеты. Поляк не читал, он вообще не знал ни слова по-французски. Он курил и был
счастлив. Ночью водопроводчик расплакался. Равик проснулся от сдавленных всхлипываний и
лежал неподвижно, уставившись в маленькое оконце, за которым мерцало бледное небо. Он не
мог уснуть даже после того, как водопроводчик утих. Слишком хорошо жил раньше, подумал он.
Всего было вдоволь, теперь все исчезло, вот и тоскует.
