– Ладно, – сказал он. – В таком случае, увидимся через полчаса.
– Как сказать!
– Тогда – через час.
Через два часа Равик зашел в «Клош д'Ор». Здесь было еще совсем пусто. Внизу, вдоль
длинной стойки бара, как попугаи на шесте, сидели проститутки и болтали. Тут же слонялись
торговцы кокаином, поджидая туристов. В зале наверху несколько парочек ели луковый суп. В
углу напротив сидели на диване две женщины, пили шерри-бренди и о чем-то шептались – одна
с моноклем в глазу, в костюме мужского покроя и с галстуком, другая рыжеволосая и полная, в
очень открытом вечернем платье с блестками.
Какой идиотизм, подумал Равик. Почему я не пошел в «Шехерезаду»? Чего боюсь? От чего
бегу? Мое чувство окрепло, я это знаю. Три месяца разлуки не сломили, а усилили его. К чему
обманывать себя? Оно было со мной – единственное, что у меня еще осталось, когда я крался по
глухим переулкам, прятался по каким-то потайным комнатам, когда капля за каплей в меня
вливалось одиночество чужих беззвездных ночей. Разлука разожгла мое чувство, как его не
могла бы разжечь сама Жоан, а теперь…
Чей-то сдавленный вскрик вернул его к действительности. Занятый своими мыслями, он не
заметил, что тем временем в бар вошло несколько женщин. Теперь он увидел, что одна из них,
сильно подвыпившая, похожая на светлокожую мулатку, в сдвинутой на затылок, украшенной
цветами шляпке, отбросила в сторону столовый нож и начала медленно спускаться по лестнице.
Никто ее не пытался задержать. Навстречу ей по лестнице поднимался кельнер. Женщина,
стоявшая наверху, преградила ему путь.
– Ничего не случилось, – сказала она. – Ничего не случилось.
Кельнер пожал плечами и повернул обратно. Рыжеволосая, сидевшая в углу, поднялась. Ее
подруга, та, что задержала кельнера, поспешно сошла к стойке. Рыжая с минуту стояла
неподвижно, прижимая ладонь к полной груди. Затем осторожно, раздвинув два пальца,
опустила глаза. Платье было разрезано на несколько сантиметров. В разрезе зияла рана. Кожи не
было видно. Виднелась лишь открытая рана, окаймленная зеленым, переливающимся на свету
шелком. Рыжая все смотрела и смотрела на рану, словно никак не могла поверить в
случившееся.
Равик невольно вскочил с места, но тут же снова сел. С него было достаточно и одной
высылки. Женщина с моноклем силой усадила рыжую на диван. В ту же минуту снизу вернулась
другая, та, что полминуты назад спустилась в бар. Она несла в руке рюмку водки. Женщина с
моноклем, упершись коленом в диван, зажала рыжеволосой рот и быстро отвела ее руку от
груди. Вторая выплеснула на рану водку. Примитивная дезинфекция, подумал Равик.
Рыжеволосая стонала, дергалась, но другая держала ее, как в тисках. Еще две женщины
загородили стол от остальных гостей. Все делалось быстро и ловко. Через минуту, словно по
мановению волшебной палочки, в кафе появилась целая компания лесбиянок и
гомосексуалистов. Они окружили столик, двое подхватили рыжую и повели к лестнице; другие
окружили их плотным кольцом, и все, болтая и смеясь, как ни в чем не бывало, покинули кафе.
Большинство посетителей так ничего и не заметило.
– Ловко, а? – произнес кто-то за спиной Равика.
Это был кельнер.
Равик кивнул.
– А в чем дело?
– Ревность. Они прямо-таки бесноватые, эти развратницы.
– Но откуда взялись остальные? Выросли как из-под земли. Просто телепатия какая-то.
