– Да, оно самое.
Однако Равик чувствовал, что дело не только в Морозове. Очевидно, тут была и какая-то
другая причина.
– Что заказать на завтрак? – спросил он.
– Ты злишься? – ответила она вопросом на вопрос.
– Нисколько.
Она вышла из ванной и положила руки ему на плечи. Сквозь тонкую ткань пижамы он
ощутил ее влажную кожу. Ощутил ее тело и ток крови.
– Ты злишься оттого, что я ревную тебя к твоим друзьям? – спросила она.
Он отрицательно покачал головой. Шлем. Амазонка. Наяда, вышедшая из волн океана.
Шелковистая кожа, еще пахнущая водой и молодостью.
– Пусти меня, – сказал он.
Она ничего не ответила. Эта линия от высоких скул к подбородку. Губы. Тяжелые веки и ее
грудь, прижимающаяся к его груди…
– Пусти меня, или…
– Или?.. – переспросила она.
Перед открытым окном гудела пчела. Равик следил за ней взглядом. Вероятно, вначале ее
привлекли гвоздики эмигранта Визенхофа, а теперь она искала другие цветы. Пчела влетела в
комнату, покружилась и села на край рюмки из-под кальвадоса, стоявшей на подоконнике.
– Ты соскучился по мне? – спросила Жоан.
– Соскучился.
– Очень?
– Очень.
Пчела, медленно покружив над рюмкой, вылетела в окно – к солнцу, к гвоздикам эмигранта
Визенхофа.
– Мне бы так хотелось остаться у тебя, – сказала Жоан, положив голову ему на плечо.
– Оставайся, уснем. Мы мало спали.
– Не могу. Я должна уйти.
– В вечернем платье? Куда ты сейчас в нем пойдешь?
– Я принесла с собой другое.
– Каким образом?
– Под плащом. И туфли тоже. Они лежат под моими вещами. Я взяла с собой все
необходимое.
Она не сказала, куда ей нужно идти, а Равик ни о чем не спросил.
Снова прилетела пчела. На этот раз она сразу же устремилась к рюмке. Видимо, кальвадос
пришелся ей по вкусу. Или, по крайней мере, плодовый сахар.
– Ты настолько была уверена, что останешься у меня?
– Да, – сказала Жоан, не шевелясь.
– Водки не надо, – сказал Равик.
– Ты не хочешь водки? Это настоящая «зубровка».
– Сегодня не хочу. Дай лучше кофе. Покрепче.
– Пожалуйста.
Он закурил сигарету и подошел к окну. Платаны уже оделись свежей густой листвой. Перед
его отъездом они стояли совсем еще голые.
Роланда принесла кофе.
