права, как правы роса, и воробьи, и ветер, и кровь? Зачем спрашивать? Что выяснять? Она здесь,
стремительная ночная бабочка, бездумно залетевшая сюда… А он лежит и считает пятнышки и
прожилки на ее крылышках, придирчиво разглядывает чуть поблекшие краски. Она пришла, и
мне, видите ли, хочется показать ей все мое превосходство, подумал он. Какая глупость! А если
бы ее здесь не было? Я лежал бы и думал без конца и пытался бы геройски обмануть себя, в
глубине души желая, чтобы она пришла.
Равик спустил ноги с кровати и надел туфли.
– Зачем ты поднялся? – изумленно спросила Жоан. – Ты хочешь меня выгнать?
– Нет. Целовать. Я уже давно должен был это сделать. Я идиот, Жоан. Я наговорил столько
глупостей. Как чудесно, что ты здесь!
Ее глаза просветлели.
– Ты можешь целовать меня и не вставая, – сказала она.
Высоко над городом разгоралась заря. Выше над ней небо было еще по-утреннему блеклым.
В нем плыли редкие облака, похожие на спящих фламинго.
– Посмотри, какой день, Жоан! Ведь еще совсем недавно шли дожди.
– Да, любимый. Было пасмурно и без конца хлестал дождь.
– Когда я уезжал, он лил не переставая. Ты была в отчаянии от этого нескончаемого дождя.
А теперь…
– Да, – сказала Жоан. – А теперь…
Она лежала, тесно прижавшись к нему.
– Теперь есть все. Даже сад – гвоздики на окне у Визенхофа. И птицы во дворе на каштане.
Вдруг он заметил, что она плачет.
– Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь, Равик?
– Я и так спрашивал тебя слишком много. Разве ты не сказала этого сама?
– Сейчас я говорю совсем о другом.
– Мне не о чем спрашивать.
– Тебе не интересно узнать, что произошло со мной за это время?
– С тобой ничего не произошло.
Она удивленно вскинула голову.
– За кого ты меня принимаешь, Жоан? – сказал он. – Посмотри лучше в окно, на небе
сплошь – багрянец, золото и синева… Разве солнце спрашивает, какая вчера была погода? Идет
ли война в Китае или Испании? Сколько тысяч людей родилось и умерло в эту минуту? Солнце
восходит – и все тут. А ты хочешь, чтобы я спрашивал! Твои плечи, как бронза, под его лучами, а
я еще должен о чем-то тебя спрашивать? В красном свете зари твои глаза, как море древних
греков, фиолетовое и виноцветное, а я должен интересоваться бог весть чем? Ты со мной, а я,
как глупец, должен ворошить увядшие листья прошлого? За кого ты меня принимаешь, Жоан?
Она отерла слезы.
– Давно уже я не слышала таких слов.
– Значит, тебя окружали не люди, а истуканы. Женщин следует либо боготворить, либо
оставлять. Все прочее – ложь.
Она спала, обняв его так крепко, словно хотела удержать навсегда. Она спала глубоким
сном, и он чувствовал на своей груди ее легкое, ровное дыхание. Он уснул не сразу. Отель
пробуждался. Шумела вода в кранах, хлопали двери, снизу доносился кашель эмигранта
Визенхофа. Обняв рукой плечи Жоан, Равик чувствовал дремотное тепло ее кожи, а когда
поворачивал голову, видел ее безмятежно преданное, чистое, как сама невинность, лицо.
Боготворить или оставлять, подумал он. Громкие слова. У кого бы хватило на это сил? Да и кто
бы захотел это сделать?..
