души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух,
лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова
как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так
неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист, – заявил он. – Все норовишь уйти от ответа.
Равик взглянул на Морозова. Жоан, с тоской подумал он. Если бы она вошла сейчас в дверь,
в эту грязную стеклянную дверь!
– Все несчастья, Борис, начались с того, что мы обрели способность мыслить, – ответил
он. – Если бы мы ограничились блаженством похоти и обжорства, ничего бы не случилось. Кто-
то экспериментирует над нами, но, по-видимому, окончательных результатов еще не добился.
Не надо жаловаться. У подопытных животных тоже должна быть профессиональная гордость.
– На эту точку зрения легко стать мяснику, но не быкам. Ученому, но не морским свинкам.
Врачу, но не белым мышам.
– Правильно… Да здравствует закон логики о достаточном основании. Выпьем за красоту,
Борис, за вечную прелесть мгновения. Ты знаешь, что еще дано человеку, и только ему?
Смеяться и плакать.
– А также упиваться. Упиваться водкой, вином, философией, женщинами, надеждой и отчая
– нием. Но знаешь ли ты, что известно человеку, и только ему? Что он умрет. В качестве
противоядия ему дана фантазия. Камень реален. Растение реально. И животное реально. Они
устроены разумно. Они не знают, что умрут. Человек это знает. Воспари, душа! Лети! Не унывай,
ты, легализованный убийца! Разве мы не пропели гимн во славу человечества? – Морозов с
такой силой потряс серую пальму, что с нее посыпалась пыль. – Прощай, пальма, трогательный
символ юга и надежды, любимица хозяйки французского отеля! Прощай и ты, человек без
родины, вьющееся растение без опоры, воришка, обкрадывающий смерть! Гордись тем, что ты
романтик!
Он ухмыльнулся. Однако Равик не ответил ему тем же. Он неотрывно смотрел на дверь. Она
только что отворилась, пропустив портье. Тот подошел к столику. Телефон, подумал Равик.
Наконец-то! Он не поднимался. Он ждал, чувствуя, как напрягаются мускулы рук.
– Вот ваши сигареты, мсье Морозов, – сказал портье. – Мальчик их только что принес.
– Благодарю, – Морозов спрятал в карман коробку русских папирос. – Прощай, Равик. Мы
еще встретимся сегодня?
– Возможно. Прощай, Борис.
Человек с вырезанным желудком не отрываясь глядел на Равика. Его сильно мутило, но не
рвало, нечем было. Так после ампутации ноги обычно чувствуют боль в ступне. Он все время
стонал и метался. Равик сделал ему укол. Шансов на благополучный исход почти не было.
Изношенное сердце, в одном легком – множество обызвествленных очагов. Он прожил на свете
всего тридцать пять лет и почти всегда болел. Хроническая язва желудка, кое-как залеченный
туберкулез, а теперь еще и рак. Из истории болезни известно, что он четыре года состоял в
браке, жена умерла от родов, ребенок – от туберкулеза три года спустя. Родст – венников
никаких. И вот теперь этот полутруп лежал и смотрел на Равика, и не хотел умирать, и был
