Жоан выпрямилась и улыбнулась.
– Пойдем… Ты еще не видел спальню.
– А мне непременно надо ее посмотреть?
Она испытующе взглянула на него.
– Ты не хочешь посмотреть? Почему?
– Действительно, почему? – сказал он. – Конечно, посмотрю.
Она погладила его по лицу и поцеловала, и он знал, зачем она это сделала.
– Пойдем, – сказала она и взяла его за руку.
Спальня была обставлена в чисто французском вкусе. Большая кровать в стиле Людовика
XVI – явная подделка под старину; туалетный столик в том же духе, своими очертаниями он
напоминал человеческую почку; зеркало под барокко; современный обюссонский ковер; стулья
и кресла, словно взятые из стандартного голливудского фильма. Тут же стоял очень красивый
расписной флорентийский ларь шестнадцатого века. Он явно не гармонировал со всем
остальным и казался принцем крови, попавшим в общество разбогатевших мещан. Ларь был
задвинут в угол. На его расписной крышке лежали шляпка с фиалками и пара серебряных
туфель.
Постель была неприбрана. Казалось, она еще сохраняла тепло Жоан. На туалетном столике
стояли флаконы с духами. Один из стенных шкафов был открыт. В нем висели платья. Ее
гардероб заметно пополнился. Жоан не отпускала руки Равика. Она прильнула к нему.
– Нравится тебе у меня?
– Нравится. Все это очень подходит тебе. Она кивнула. Ни о чем больше не думая, он
привлек ее к себе. Она не сопротивлялась. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Лицо
Жоан было спокойным, на нем не осталось и тени легкого волнения, которое он заметил
вначале. Уверенное и ясное, оно светилось тайным удовлетворением и каким-то едва уловимым
торжеством.
Странно, подумал он. Насколько прекрасной может оставаться женщина даже в подлости.
Мало того что она отвела мне роль наемного танцора из второсортного дансинга, она еще с
наивным бесстыдством показывает мне квартиру, обставленную любовником, и выглядит при
этом как сама Ника Самофракийская.
– Жаль, что у тебя нет такой квартиры, – сказала она. – Тут чувствуешь себя совсем иначе.
Это не то что жалкие гостиничные номера.
– Ты права, Жоан. Я с удовольствием все это осмотрел. А теперь я пойду…
– Ты уходишь? Не успел прийти и уже уходишь?
Он взял ее за руки.
– Да, ухожу. Навсегда. Ты живешь с другим. А я не делю с другими женщин, которых
люблю. Она резко отстранилась.
– Что? Что ты говоришь? Я… Кто тебе это сказал?.. Какая гадость! – Она сверлила его
взглядом. – Впрочем, нетрудно догадаться! Конечно, Морозов, этот…
– При чем тут Морозов! Мне ничего не надо было говорить. Все, что я здесь увидел, говорит
само за себя.
Она побледнела, ее лицо вдруг перекосилось от бешенства. Она уже была уверена, что
добилась своего, и никак не ожидала такого поворота.
– Понятно! Раз я живу в такой квартире и больше не служу в «Шехерезаде», значит, я стала
содержанкой! Еще бы! Как же может быть иначе?!
– Я не сказал, что ты стала содержанкой.
– Не сказал, но дал это понять! Теперь мне все ясно! Сначала ты устроил меня в
