Он двинулся дальше. Через двор и черный ход прошел в «катакомбу». Заглянув в зал, он
увидел за столиком нескольких человек и среди них Зайденбаума… Белого кителя на нем не
было. Видимо, опасность миновала. Равик вошел в отель.
Морозов был у себя.
– Хорошо, что ты меня застал, – сказал он. – Я уже собрался уходить – увидел твои
чемоданы и решил, что тебя опять выслали в Швейцарию.
– Здесь все в порядке?
– Да. Полиция больше не придет. Даже оставили жене Гольдберга труп мужа. Бесспорное
самоубийство. Он еще наверху. Скоро вынесут.
– Хорошо. Значит, я могу снова въехать к себе.
– Посмотрел бы ты на Зайденбаума, – рассмеялся Морозов. – Он все время вертелся в
номере у Гольдбергов с портфелем и какими-то бумагами. Да еще пенсне нацепил. Выдал за
себя за адвоката и представителя страховой компании. Дерзил полицейским. Забрал у них
паспорт старого Гольдберга. Заявил, что он ему нужен: полиция-де имеет право конфисковать
только удостоверение личности. Все сошло гладко. У него есть какие-нибудь документы?
– Никаких.
– Вот это я понимаю, – сказал Морозов. – Ведь паспорту Гольдберга просто цены нет.
Действителен еще целый год. Кто-нибудь сможет им воспользоваться. Не обязательно в Париже,
для этого нужно нахальство Зайденбаума. Фотографию легко заменить. А если новоявленный
Арон Гольдберг окажется недостаточно стар, то и дату рождения можно поставить другую. Это
делают специалисты и совсем недорого берут. Переселение душ на современный манер – один
паспорт на несколько жизней.
– Значит, Зайденбаум станет Гольдбергом?
– Нет. Наотрез отказался. Это ниже его достоинства. Он – Дон-Кихот всех беспаспортных и
го – нимых. С фаталистическим спокойствием он взирает на собственное будущее и ни за что не
примет чужое имя, не желая изменять своему идеалу. А что, если бы ты стал Гольдбергом?
Равик отрицательно покачал головой.
– Нет. Я полностью согласен с Зайденбаумом. Он взял чемоданы и поднялся по лестнице.
На площадке этажа, где жили Гольдберги, его обогнал старый еврей в черном сюртуке, с
бородой и пейсами, с лицом библейского пророка. Старик – мрачный и бледный – неслышно
ступал в туфлях на резиновых подошвах, и казалось, что он невесомо парит в сумраке коридора.
Он отворил дверь комнаты Гольдбергов. На мгновение коридор осветился слабым красноватым
отблеском свечей, и до Равика донеслись какие-то странные, монотонные стенания.
Плакальщицы, – подумал он. – Неужели они еще существуют в наше время? Или это причитает
Рут Гольдберг?..
Равик открыл дверь и увидел у окна Жоан. Она встрепенулась.
– Наконец-то! Что случилось? Почему ты с чемоданами? Опять должен уехать?
Равик поставил чемоданы около кровати.
– Ничего особенного не случилось. Простая мера предосторожности. У нас умер один
человек. Ждали полицию. Теперь все в порядке.
– Я звонила тебе. Мне ответили, что ты здесь больше не живешь.
– Очевидно, это хозяйка. Как всегда, она действует осторожно и умно.
– Я сразу же прибежала… Открытая пустая комната. Вещей нигде не видно. Я решила…
Равик! – Ее голос дрожал.
Равик заставил себя улыбнуться.
– Вот видишь, какой я ненадежный человек. На меня лучше не полагаться.
В дверь постучали. На пороге появился Морозов с двумя бутылками в руках.
