«Шехерезаду» – в эту мерзкую дыру, потом оставил одну, и, если я к кому-то обратилась за
помощью, если кто-то позаботился обо мне, значит, я непременно стала содержанкой! Да и что
может быть на уме у ночного швейцара, кроме грязных мыслишек? Этот жалкий холуй не
способен понять, что женщина может сама по себе чего-то стоить, что она может работать и
кое-чего добиться! И ты – именно ты – упрекаешь меня в этом! Как только тебе не стыдно!
Неожиданно Равик резко повернул ее, подхватил под локти и бросил на кровать.
– Вот! – сказал он. – И хватит болтать ерунду!
Она была так ошеломлена, что осталась лежать на кровати.
– Может быть, ты еще и побьешь меня? – сказала она немного спустя.
– Нет. Я только не хочу больше выслушивать весь этот вздор.
Она лежала не шевелясь. Бледное лицо, обескровленные губы, безжизненные стеклянные
глаза. Раскрытая грудь. Обнаженная нога, свисающая с кровати.
– Я звоню тебе, – сказала она, – ни о чем дурном не думаю, радуюсь, хочу быть с тобой… и
вдруг, пожалуйста!.. Такая гадость! Гадость! – с отвращением повторила она. – Я-то думала, ты
другой!
Равик стоял в дверях спальни. Он видел комнату с претенциозной мебелью, Жоан на
кровати и ясно понимал, что вся эта обстановка как нельзя лучше подходит к ней. Он досадовал
на себя, что завел этот разговор. Надо было уйти без всяких объяснений, и дело с концом. Но
тогда она непременно пришла бы к нему и произошло бы то же самое.
– Да, я думала, ты другой, – повторила она. – От тебя я этого не ожидала.
Он ничего не ответил. Все это было предельно дешево, просто невыносимо. Вдруг он
удивился са – мому себе: как это он мог три дня подряд внушать себе, что навсегда потеряет
покой и сон, если она не вернется? А теперь… Какое ему до нее дело? Он достал сигарету и
закурил. Его губы были горячи и сухи. Из соседней комнаты доносилась музыка. Радиола все
еще играла, снова звучала песенка «J'attendrai…». Равик вышел из спальни и выключил радиолу.
Когда он вернулся, Жоан по-прежнему лежала на постели. Она как будто и не
пошевелилась. Но халат ее был распахнут чуть шире, чем раньше.
– Жоан, – сказал он, – чем меньше об этом говорить, тем лучше…
– Не я завела этот разговор…
Он охотно запустил бы сейчас в нее флаконом духов.
– Знаю, – сказал он. – Разговор начал я, и я же его кончаю.
Он повернулся и направился к выходу. Но не успел он дойти до двери, как она оказалась
перед ним. Захлопнув дверь, она широко расставила руки и преградила ему путь.
– Вот как! – сказала она. – Ты кончаешь разговор и уходишь! До чего же все просто! Но я
хочу сказать тебе еще кое-что! Я еще многое хочу тебе сказать! Ведь ты сам видел меня в «Клош
д'Ор», видел, что я была не одна, а когда в ту ночь я пришла, тебе все было безразлично – ты
спал со мной… И наутро тебе все было безразлично, и ты снова ласкал меня, и я любила тебя, и
ты был такой хороший, и ни о чем не спрашивал, и за это я любила тебя, как никогда раньше. Я
знала: ты должен быть таким, и только таким, я плакала, когда ты спал, и целовала тебя, и была
счастлива, и ушла домой, боготворя тебя… А теперь? Теперь ты пришел и упрекаешь меня в том.
на что в ту ночь столь милостиво закрыл глаза! Теперь ты все это вспомнил, и укоряешь меня, и
разыгрываешь оскорбленную невинность, и закатываешь мне сцену, точно ревнивый супруг!
Чего ты, собственно, от меня хочешь? Какое имеешь на меня право?
– Никакого, – сказал Равик.
– Хорошо, что ты, по крайней мере, понимаешь это. Зачем же ты сейчас швырнул мне все
это в лицо? Почему ты не поступил так же, когда я пришла к тебе той ночью? Тогда ты,
конечно…
