быстро огляделся. В ком – нате никого не было. Он дал Финкенштейну снотворное.
– Благодарю, – сказал тот, едва заметно шевеля губами, и выскользнул как тень.
Теперь Равик окончательно понял, что Жоан не придет; собственно говоря, он знал это уже
утром. Он только не хотел в это верить. Он обернулся, словно услышал у себя за спиной чей-то
голос. Все вдруг стало совершенно ясно и просто. Она добилась своего и теперь не спешит. Да и
чего он мог от нее ждать? Ждать, что она бросит все ради него и вернется? Какая глупость.
Конечно, она нашла кого-то другого, и не просто другого человека, но и совсем другую жизнь, от
которой не собирается отказываться!
Равик снова спустился вниз. Он ничего не мог поделать с собой.
– Мне кто-нибудь звонил? – спросил он. Портье, только что явившийся на ночное
дежурство, отрицательно покачал головой. Рот у него был набит чесночной колбасой.
– Я жду звонка. Если позвонят, я внизу.
Он вернулся в «катакомбу» к Морозову.
Они сыграли партию в шахматы. Морозов выиграл и самодовольно огляделся. Женщин в
зале уже не было – никто не видел, как они ушли. Он позвонил в колокольчик.
– Кларисса! Графин розового, – сказал он. – Этот Финкснштейн играет, как автомат. Даже
противно становится! Математик… Ненавижу совершенство! Оно противоречит самой природе
человека. – Он взглянул на Равика. – Чего ты торчишь здесь в такой вечер?
– Жду звонка.
– Опять собираешься отправить кого-нибудь на тот свет по всем правилам науки?
– Вчера я действительно вырезал одному больному желудок.
Морозов наполнил рюмки.
– Вырезал желудок, а сам сидишь со мной за бутылкой вина, в то время как твоя жертва
мечется в бреду. В этом есть что-то бесчеловечное. Хоть бы животу тебя разболелся, что ли.
– Ты прав, Борис, – ответил Равик. – В том-то и ужас всей жизни, что мы никогда не
чувствуем последствий наших поступков. Но почему ты хочешь начать свою реформу именно с
врачей? Начни лучше с политиков и генералов. Тогда на всей земле утвердится мир.
Морозов откинулся на спинку стула и посмотрел на Равика.
– Врачей вообще надо всячески избегать, – сказал он. – Иначе совсем потеряешь к ним
доверие. С тобой, например, мы много раз пили, и я видел тебя пьяным. Могу ли я после этого
согласиться, чтобы ты меня оперировал? Пусть мне даже известно, что ты искусный врач и
работаешь лучше другого, незнакомого мне хирурга, – и все-таки я пойду к нему. Человек
склонен доверять тем, кого он не знает: это у него в крови, старина! Врачи должны жить при
больницах и как можно реже показываться на людях. Это хорошо понимали ваши
предшественники – ведьмы и знахари. Уж коль скоро я ложусь под нож, то должен верить в
нечто сверхчеловеческое.
– Я бы и не стал тебя оперировать, Борис.
– Почему?
– Ни один врач не согласится оперировать своего брата.
– Я все равно не доставлю тебе такого удовольствия. Умру во сне от разрыва сердца. Делаю
для этого все от меня зависящее. – Морозов окинул Равика озорным взглядом и встал. – Ну что
же, мне пора идти, распахивать двери ночного клуба на Монмартре – этом центре культуры. И
зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении
